Показав ему, как именно нужно складывать простыни, я оставляю его в гостиной и иду на кухню. Вдоль кирпичных стен выстроилась сверкающая медная посуда. Я достаю одну из маминых кастрюлек для соуса с полки над кухонным островком и наполняю ее водой. Пока та закипает, я проверяю все приборы и протираю стол. Затем уменьшаю температуру и добавляю немного сушеных специй из маминого шкафчика.
Мускатный орех, душистый перец, лавровый лист, корица, ваниль и листья черного чая. С каждым новым ингредиентом я представляю, как деревянные полы и стены дома впитывают аромат осени и наполняются энергией грядущего года.
Кухня теперь сияет чистотой. Тем временем Мэтью уже привел в порядок гостиную, библиотеку и столовую. Вся мебель стоит без чехлов, а распахнутые ставни впускают яркий солнечный свет. Нижний этаж, вычищенный и проветренный, выглядит совершенно по-другому. Запах готовящейся на кухне еды и знакомый октябрьский ветерок, проникающий в окна, будто переносят меня на год назад, когда в поместье еще кипела жизнь. Я почти жду, что мама вот-вот войдет в гостиную и начнет давать нам указания.
– Что дальше? – спрашивает Мэтью из столовой. Он смотрит в окно, выходящее в сад.
Я перевожу дыхание, оставляя прошлое в прошлом.
– Нужно застелить кровати наверху, а потом украсить дом, – говорю я, ведя его в прихожую и вверх по величественной винтовой лестнице. Пока мы поднимаемся, я втягиваю в грудь воздух, радуясь, что аромат моего попурри уже начал распространяться по второму этажу.
Сначала мы направляемся в комнату Селесты. Темно-синее с антикварным золотом помещение забито ее астрономическим оборудованием и все еще пахнет благовониями, хотя сестра не была в особняке уже более четырех лет. Мэтью снимает простыню с кровати, пока я провожу тряпкой по астролябии, которая стоит на прикроватном столике.
– Вы все еще близки? С твоими сестрами? – спрашивает он, наблюдая, как я аккуратно расставляю фигурки знаков зодиака на полке над кроватью.
– Ты задаешь много вопросов, – замечаю я.
Он смеется.
– Боюсь, эту черту я унаследовал от своего отца. Он все подвергает сомнению. Самый подозрительный мужчина, которого я когда-либо встречал.
– Еще одна ваша общая черта, – замечаю я с легкой ухмылкой. Мэтью оставляет свою работу и смотрит на меня. Я прикусываю губу.
– Извини, – бормочу я, сама испытывая неловкость от собственной грубости. Но Мэтью, к моему удивлению, снова смеется.
– Нет, все хорошо. Забавное замечание, – улыбается он. – И как бы то ни было, я пойму, если ты станешь относиться ко мне с недоверием.
– Я и отношусь, – честно признаюсь я. Мэтью, похоже, не удивлен таким ответом. – Итак, твой отец по жизни подозрительный… А как насчет матери?
Мэтью так много обо мне знает. Неплохо бы хоть как-то сравнять счет. Его, кажется, не беспокоит мой прямой вопрос.
– У меня прекрасная мама, – говорит он. – Она замечательно уравновешивает эксцентричность моего отца.
– Как же? – удивляюсь я, продолжая вытирать пыль.
Он поднимает глаза к потолку, словно всерьез задумывается над ответом.
– Когда я был мальчишкой, отец вечно играл со мной в одну игру. «Три правды и одна ложь», знаешь такую?
Он выжидающе смотрит на меня.
Я киваю. Сама не раз играла в нее с Мирандой. Она всегда побеждала.
– Он хотел убедиться, что я смогу распознать, когда кто-то мне лжет, – продолжает Мэтью. – И что я, в свою очередь, сумею солгать под давлением.
Я морщусь, хотя и не удивляюсь, учитывая то, что он уже рассказал о своем отце и что я сама знаю о Тихоокеанских вратах. Они там, похоже, параноики, неуравновешенные люди.
– Но моя мать терпеть не могла эту игру. Отказалась играть в нее со мной.
Он теребит кружевные края аккуратно сложенного покрывала Селесты. Я позабыла про уборку и теперь наблюдаю за ним.
– Я просил ее сыграть в «Три правды и одну ложь», чтобы потренироваться. Но вместо этого она настаивала на своем варианте – «Четыре абсолютные истины». – Он улыбается так нежно, что захватывает дух. – Затем мама называла три случайных факта, всякий раз какие-то новые. Например, что Земля круглая, пауки меньше людей, а конфеты вкусные. – Мэтью смеется. – После этого она заключала меня в объятия и говорила свою четвертую абсолютную истину, каждый раз одну и ту же.
– Какую? – спрашиваю я. Мэтью поднимает глаза и встречается со мной взглядом.
– «Я люблю тебя», – произносит он через мгновение.
У меня сжимается сердце. Все бы отдала, лишь бы снова услышать, как моя собственная мать произносит эти слова, увидеть, как она входит в спальню и говорит, что все будет хорошо. Я сглатываю. Мэтью смотрит на меня с болью в глазах.
– Прости, – говорит он, словно точно знает, о чем я думаю.
Я прочищаю горло и подхожу к окну, распахивая темные бархатные шторы, чтобы в комнату проник солнечный свет. Смотрю в сторону заднего двора, где мамин сад багровеет осенней листвой.
– С этой комнатой закончили. Как только здесь все будет готово, мы должны собрать в саду цветы и поставить их в спальнях, – говорю я, радуясь, что мой голос не дрожит.
Мэтью переминается с ноги на ногу, явно чувствуя себя неуютно.
