– Тебе нужно довериться мне, Кейт, – просит Мэтью. Свободной рукой он лезет в карман брюк и достает маленький кожаный футляр, не больше табакерки. Отпускает мою руку на мгновение, чтобы открыть футляр и вынуть лежащий внутри предмет. Маленький, но смертельно острый серебряный перочинный нож с рукояткой из светлой кости. Мэтью снова нежно сжимает мою руку, не давая мне отстраниться.
– Ты не собираешься объяснить мне, что происходит? – возмущаюсь я, пытаясь высвободиться.
Он лишь крепче сжимает мое запястье. Не настолько, чтобы причинить боль, но ровно так, чтобы помешать мне вывернуться.
– Магия крови – одна из самых могущественных практик, – говорит Мэтью. – Но еще и самая жадная. Это не обычные защитные чары. В Гвэде вообще нет такого понятия, как «обычный». В этом ремесле чары и проклятия – две стороны одной медали. Вероятно, ты заразилась. Мне нужно это вытащить.
Я немедленно прекращаю сопротивляться. Мэтью выжидающе смотрит на меня, так и держа за руку. Мне удается кивнуть в знак согласия.
Он намазывает антисептической пастой всю мою ладонь и кончики пальцев. Сильный аромат эвкалипта обжигает мои ноздри. Мэтью подносит лезвие ножа к моей руке и прижимает кончик к мизинцу. Выступает крошечная ало-красная бусинка. Он порезал меня так бережно, что кровь даже не вытекает из ранки. Мэтью повторяет процесс на безымянном и среднем пальцах, и снова появляются лишь алые бусинки. Его плечи слегка расслабляются.
Но когда он нажимает на мой указательный палец, я невольно вскрикиваю. Мою руку пронзает боль, но не от ножа. Обжигающий ледяной холод пробирает меня до костей. Я с ужасом наблюдаю, как из крошечной ранки вытекает густая черная жижа.
Глаза Мэтью устремляются на меня, в них мелькает сожаление. Он не тратит время на успокаивающие слова, вместо этого прижимает мою руку к своим губам и шепчет что-то, чего я не могу расслышать из-за стука сердца в ушах. Его дыхание согревает тыльную сторону моих пальцев, а черная жидкость продолжает литься из раны. Мэтью берет нож и делает еще несколько маленьких надрезов под первым. Черная кровь сочится и из них. Он морщится и наносит последний надрез прямо у основания моего пальца, там, где начинается ладонь. Оттуда вытекает несколько капель обычной ярко-красной крови.
– Все далеко не так плохо, как могло бы быть, – говорит мне Мэтью, и его гримаса сменяется облегчением. – Инфекция распространилась не очень далеко.
Он снова поворачивается к моей руке и продолжает шептать. Я понимаю, что дело было не в испуге. Мэтью говорит на каком-то незнакомом языке. Может, валлийском? Пока он работает, меня мучит досада на собственную беспомощность. Но делать нечего, остается только смотреть. В какой-то момент кажется, что тени стекают с его рук и обвиваются вокруг моего пальца. Но я моргаю, и морок исчезает.
Наконец все порезы начинают кровоточить красным, а вскоре и вовсе закрываются. Мэтью влажной тряпкой вытирает капельки крови, собравшиеся на моем запястье. Затем он наносит успокаивающий бальзам на всю мою руку. Расторопша и камнеломка. Он нежно втирает мазь большим пальцем в мою кожу. Я наслаждаюсь ощущением тепла, возвращающегося к онемевшей конечности.
Но, несмотря на его осторожность, я не могу бесконечно игнорировать боль от порезов.
– Позволь мне, – говорю я ему через некоторое время, медленно забирая кисть и набирая успокаивающей мази. Я мягко втираю лечебный крем в кожу, напевая при этом несколько низких нот. Вибрации проходят по всему моему телу, но я направляю их к руке и вздыхаю с облегчением, когда они воздействуют на ингредиенты крема и начинают наполнять ранки
– Потрясающе, – выдыхает он, когда я заканчиваю. – Поистине феноменально.
Я поднимаю руку, чтобы мы оба могли осмотреть ее. Единственные признаки недавнего испытания – лишь несколько участков вокруг указательного пальца, которые немного краснее прочей области. Но это раздражение скоро пройдет.
Мэтью берет мою ладонь в свою, с любопытством притягивая ее ближе.
– Я никогда не умел так идеально манипулировать живой плотью, – замечает он.
Я качаю головой и смеюсь над его формулировкой. Никто не умеет так отстраненно говорить о коже, как некромант.
– Ты когда-нибудь пробовал? – спрашиваю я.
Он смотрит на меня широко распахнутыми глазами.
– Скорее всего, я принесу больше вреда, чем пользы. Если не предмету, то самому себе.
– И тем не менее, благодаря твоим уникальным хирургическим навыкам, я отделаюсь практически без следа, – говорю я. – Более глубокие порезы и раны труднее заживить так гладко. В Ипсвиче есть горстка людей, у которых шрамы примерно как у той тыквы.
Я смотрю на хрустальную статуэтку, которую починил Мэтью. Бронзовая трещина сияет в свете свечей.
