– Твои сестры взрослые женщины. Они могут сами о себе позаботиться.
Он прав. Но мама огорчилась бы, что гостям в ее доме придется обслуживать себя самостоятельно. В груди вспыхивает негодование. Почему я должна вечно жить с оглядкой на желания матери? За этой мыслью немедленно следуют гложущее чувство вины и уродливый, жалкий призрак горя.
– Что такое? – тихо спрашивает Мэтью, ставя кружку с кофе на стол и подходя ко мне. Мое отчаяние, должно быть, написано у меня на лице.
– Я совершенно запуталась, что должна думать. Обо всем, что произошло на этой неделе. Обо всем, что я узнала о своей матери. О Короле, Что Внизу. А еще о тебе. Я продолжаю метаться между волнением и счастьем, ощущением глубокого предательства, страхом и замешательством.
Мэтью обхватывает ладонями мое лицо.
– Вряд ли кто-то стал бы винить тебя за то, что ты сбита с толку, – мягко говорит он.
– Я все еще скучаю по ней, – шепчу я. Он кивает, ничуть не удивленный. – Но почему? После всего, что она сделала!
Мэтью вздыхает.
– Она не первая, кто обратился к запретным вещам в момент отчаяния. И именно люди, которые боятся темных ремесел, с наибольшей вероятностью им и подвергнутся, – печально говорит он. – Это не значит, что мы не можем любить тех, кем они были прежде: пока их не заразила власть.
– Забавно слышать, как ты ее защищаешь, – отмечаю я.
Мэтью выглядит задумчивым, осторожно убирая несколько выбившихся прядей волос с моего лица.
– Мне кажется, за последние несколько дней я стал понимать ее немного лучше.
– Почему? – спрашиваю я, немного удивленная такой переменой в его настроении. – Теперь, когда ты знаешь, что моя мать не была паинькой кухонной ведьмой, ты ей больше сопереживаешь?
Мэтью громко смеется.
– Ни разу в жизни я не думал о Сибил Гудвин как о паиньке, даже когда считал ее обычной кухонной ведьмой. Я знал твою мать всего несколько дней, но за это время мне стало ясно: она сделает все, чтобы защитить тех, кого любит. Даже если иногда ее заносило. Например, она изгнала юного и невинного колдуна, когда поняла, что он влюбился в ее дочь.
Я краснею, но ничего не отвечаю.
– Я не сомневаюсь, что именно стремление защитить близких заставило ее желать большей власти, – продолжает он. – Могу только представить, в каком смятении она, должно быть, находилась, раз пошла против того, во что верил ее ковен. Отвернулась от всего, во имя чего они трудились.
– Ты бы так сделал? Отвернулся от всего, что знал? – спрашиваю я.
– Чтобы защитить людей, которых люблю? Безусловно, – твердо отвечает он.
У меня не получается его понять. Как ведьма пограничья, я всегда жила в одиночку. Встречалась с ковеном на Белтейн весной и на Самайн осенью, и все. Однако даже в этом случае мысль предать их идеалы, то, что я когда-то считала идеалами своей матери, кажется мне кощунственной и совершенно недостойной.
«Прошлой ночью ты ходила тенями! – напоминаю я себе. – И ты влюблена в некроманта!»
Я смотрю на Мэтью. В конечном счете мне придется сделать выбор и предать идеалы Атлантического ключа, если я хочу быть с ним. А я хочу. Но не могу думать о последствиях сейчас. Мысли слишком мрачные. Вместо этого я обвиваю руками шею Мэтью и притягиваю его к себе.
Я целую его, не сдерживаясь, давая любым страхам или сомнениям относительно следующих нескольких дней растаять… или уйти на второй план. Он обхватывает меня за талию и притягивает к себе, жадно отвечая на поцелуй. Будь моя воля, я бы затащила его обратно в свою спальню, и мы бы не вылезли оттуда, пока Самайн не остался бы далеко позади. Но долг, семья и традиции приковывают меня к моему месту на кухне. С тяжелым вздохом я отстраняюсь от него. Его глаза блестят, темно-каштановые волосы слегка растрепались из-за того, что я перебирала их.
– Спасибо, – говорит он, легко проводя большим пальцем по моим губам.
– Давай приготовим завтрак, – предлагаю я, полная решимости больше не погружаться в мрачные мысли.
Он посмеивается, когда я отворачиваюсь от него и направляюсь к своим шкафчикам. Беру оттуда несколько мисок для смешивания, а с полки для специй прихватываю имбирь, мускатный орех и корицу.
Мэтью наблюдает, как я смешиваю муку, специи, несколько чашек пахты и тыквенного пюре.
– Что это за рецепт? – интересуется он.
– Тыквенные блинчики с корицей, – поясняю я, выпуская несколько яиц в миску и быстро их взбивая.
– И я полагаю, это не только для нас?
Он смотрит на объемы миски. Я качаю головой.
– Если мне повезет, мои сестры будут так довольны завтраком, что не станут ворчать из-за его опоздания.
– Чем я могу помочь? – предлагает он.
Я улыбаюсь.
Мэтью разогревает кленовый сироп, пока я беру сковородку, аккуратно разливаю тесто в формы для блинов в виде тыкв, а потом смазываю получившееся пастой из корицы и сахара.
Мы готовим двадцать блинчиков и две чашки кленового сиропа с пряностями, который Мэтью наливает в керамический соусник. Я нарезаю клубнику на четвертинки и украшаю ими блюдо. Затем выкладываю все это на тарелки и заворачиваю в фольгу.
Несмотря на мои протесты, Мэтью настаивает на том, чтобы самому отнести еду в поместье.
