Он накинул капюшон и вышел. На миг повисла тишина. Огонек в лампе погас и вспыхнул снова. Я крепче сжал набалдашник трости, переживая лишь за то, что рядом стоит Катерина. Мрачная, с опущенной головой. Похоже, ей было непросто переварить правду.
Костя бросил на меня быстрый взгляд, упрямо сжал губы. Брат ничего не спрашивал, но было видно, что услышанное потрясло и его. Может, он понял не все, но переспрашивать не стал, понимая, что не время. Его рука скользнула под пиджак, и в руке сверкнуло лезвие тонкого стилета. Я едва не присвистнул: братец полон сюрпризов.
Я покрепче сжал трость, готовясь к атаке. И все же почти ее пропустил. Григорий напал так быстро и с такой силой, что нас с Костей разметало в разные стороны. Словно в тесной комнате прошелся тайфун! Брат упал у стены, я удержался на ногах, хотя и покачнувшись. Обернулся – Григорий скалился, готовясь снова напасть. Воздух внезапно нагрелся, мне стало жарко. Вокруг старшего Турова вились язычки пламени. Похожие, но в гораздо меньшем числе, обнимали Павла и Петра.
– Какого черта? – сипло выдохнул Костя, тоже заметив странность. Я промолчал. На меня снова дыхнуло сухим плотным жаром, как было на льду. Григорий рассмеялся и бросился на меня, выставив перед собой кулаки. На этот раз я был готов – отбил атаку тростью, увесисто приложив Турова по хребту. За старшим, не давая мне передышки, напал Павел, Петр кинулся на Костю, и они покатились по полу, колошматя друг друга. Краем глаза я видел Катерину, забившуюся в угол и широко открытыми глазами смотрящую на нас. Крикнул, чтобы уходила, бежала! Но не понял, что сделала Катя, – на меня снова кинулся Григорий. Воздух вокруг него плавился и дрожал, словно Туров стал раскаленной печкой. И сам Гриша менялся. Его черные глаза уже пылали, словно в радужках горел огонь, а кожа стала такой обжигающий, что скользящий удар по моему лицу обжег до красноты. Я поневоле коснулся горячей щеки, и Григорий рассмеялся.
– Что, не нравится? Так это только начало, Волковский.
Он кинулся на меня справа, слева бросился Павел. Взмах тростью, и увесистый тяжелый удар заставил последнего вскрикнуть и отступить, согнувшись, а вот Гришка – подлец, увернулся. И оскалился, сжимая кулаки. В руках Туровых не было оружия, и меня это удивляло, но еще и настораживало. Они пришли сюда покончить с зарвавшимся графом, но почему-то не взяли револьверы. Знали, что стрелять в меня бесполезно? Но тогда как намереваются победить? В кулачных боях даже против троих – у меня есть все шансы выстоять и начистить довольные смуглые рожи. Петр уже корчится, постанывая у стены, Павла вполне успешно колотит об пол Костя. Остается лишь Григорий.
Крепче перехватив трость, я встал поудобнее, прищурился. И когда Туров снова на меня кинулся, врезал от всей души! И отшатнулся, а трость в моих руках загорелась! Кожа Григория стала еще более смуглой, смоляные кудри разметались и тоже вспыхнули. Лицо почти не изменилось, лишь сильнее заострились черты, делая его почти нечеловеческим. Одним движением Григорий содрал с себя пиджак и рубашку, оставшись в брюках. И я с изумлением увидел, как быстро торс парня покрывается черными перьями. Его шея неестественно изогнулась, уже полностью алые глаза полыхнули. Раскинув руки, Григорий двинулся на меня. Пальцы парня окутались язычками огня, а потом стали крыльями. Черные вначале, они словно тлели на кончиках. Огонь бежал по перьям, расцвечивая их красным. И это пламя не пугало Турова. Напротив! Кажется, Григорий получал от него ни с чем ни сравнимое удовольствие!
– Думаешь, стал неуязвимым, Волковский? – даже голос Григория изменился, теперь в нем ясно слышалось нечто потустороннее. – Только не для меня! Один раз тебе повезло – ты выжил. Сегодня будет иначе.
Черные крылья вспыхнули, став алыми, и огонь охватил все тело Турова – с головы и до пят. И Григорий рассмеялся, словно это было самое приятное ощущение на свете! Он раскинул руки-крылья и схватил меня. Я не успел увернуться. Туров сжал меня в объятиях, и одежда на мне задымилась. Где-то – словно бы очень далеко – закричал Костя… Я попытался вырваться, но пламя бушевало со всех сторон. Бились алые огненные крылья, и Григорий скалился мне в лицо, не выпуская. В нос ударил запах паленой кожи, я не сразу понял, что это горит мое тело. Резкая боль заставила зашипеть. Я забился, пытаясь вырваться из чужой хватки, и с ужасом осознал, насколько она крепкая. Нечеловечески крепкая! И тут же пришло понимание: Туровым и правда не нужно оружие! Они сами – оружие. Оружие, после которого от Волковских останется лишь пепел. Мифические жар-птицы оказались вовсе не прекрасными девами… они были Иными, и их потомки умели сжигать даже тех, кто был благословлён духами. Меня не тронул обычный огонь, но запросто спалит пламя Турова. И цесаревич об этом знал, потому и оставил Григория разобраться.
Я рвался из объятых жаром крыльев, почти теряя сознание от боли. И с ужасом понимая, что все напрасно. Григорий не зря улыбался. Он и правда был невероятно силен.