Аурелия не могла скрыть своего раздражения. Она обрушила на мужа всевозможные колкости и насмешки. Даже безобидная дона Фирмина не избежала этого потока сарказма, однако основной целью едкой иронии стала Аделаида, на которую градом посыпались аллюзии Аурелии.
Сейшас вооружился хладнокровием и безразличием. Он не отвечал на упреки; но его лицо приобрело гордое и презрительное выражение, которым он оказывал холодное и немое противостояние нападкам Аурелии, что злило ее еще больше.
Оскорбленная гордость Аурелии заостряла лезвие ее оружия, к которому она прибегала, чтобы сломить сопротивление мужа, но у нее ничего не выходило. Непрерывная борьба закалила характер Сейшаса, сделав его несгибаемым.
Поднявшись из-за стола, Аурелия бросила на мужа взгляд, в котором читался вызов, а затем вышла в сад и стала ждать Сейшаса в том месте, где вдали от посторонних глаз они обычно говорили наедине.
Когда Фернандо увидел ее сидящей на скамье, она была подобна величавой и властной царице, привыкшей слушать мольбы подданных, припадающих к ее ногам. Ее правая рука утопала в пышной зелени гардении, цветов которой она касалась пальцами.
Сейшас сел напротив нее.
– Я никогда не претендовал и не претендую на вашу любовь, сеньора. Обратное представляется мне абсолютным безумием; я же в состоянии руководствоваться разумом, а потому понимаю, что преграда, разделяющая нас, непреодолима. Я не вправе требовать от вас отчета в ваших чувствах и даже в ваших действиях, при условии что они не бросают тени на то, что для любого мужчины представляет наивысшую ценность, – на его честь. В ваше владение я передал свою свободу, а вместе с ней – самого себя, однако моя честь вам не принадлежит и не может принадлежать.
– Позвольте узнать, к чему мне такая безделица, как ваша честь? – спросила Аурелия, окидывая мужа язвительным взглядом.
– Не стоит забывать, сеньора, что вы сделали меня своим мужем и что я все еще им являюсь. Пусть даже я вам себя продал, сейчас я занимаю положение вашего супруга – не важно, как именно я его приобрел, – а значит, как любой супруг, имею право, которым наделило меня общество или, точнее, вы сами – право требовать от своей супруги если не верности, то хотя бы уважения к браку и семье и соблюдения приличий.
– Ах! Беспокоитесь о соблюдении приличий? Но разве у вас есть основания для беспокойства?
– Не было до недавнего времени.
Аурелия остановила взгляд на лице мужа, по его выражению пытаясь угадать мысли Фернандо.
– Будьте любезны пояснить, что именно стало причиной вашего недовольства.
– Вы уже забыли? Или вы не находите ничего предосудительного в том, что себе позволяет Эдуардо Абреу? Около месяца тому назад на балу вы говорили с ним в такой манере, что это стало темой для шуток Морейры. Тогда я оставил безнаказанной дерзость этого фата, чтобы не устраивать сцены.
– Это было в тот вечер, когда я и Абреу танцевали вальс?
– Да, но на этом вы не остановились. Вы зашли еще дальше: пригласили этого молодого человека сюда и в отсутствие своего мужа уединились с ним для частной беседы, за которой я вас застал!
– Это все?
– Полагаю, этого вполне достаточно.
– В таком случае теперь настала моя очередь вам ответить. Как я уже вам говорила, я не обязана давать вам отчета в своих действиях, этого от меня мог бы потребовать только тот мужчина, которого бы я любила. Однако представим на мгновение, что этот мужчина – вы; соображение абсурдное, и я делаю его исключительно для примера…
– О! Должно быть, вам кажется, что я Отелло! – сказал Фернандо насмешливо.
– Вовсе нет; и ревность, и жестокость Отелло объяснимы: он любил, и притом страстно. Вас же не волнует ничего, кроме соблюдения приличий.
Оскорбленный сарказмом Аурелии, на который он не мог ответить, Фернандо, видя, какое ликование она испытывает, торжествуя над ним и унижая его, хотел признаться ей в своей пылкой любви, чтобы заставить ее упасть к его ногам.
Рассматривая белые бархатистые лепестки гардении, Аурелия продолжила:
– Женщине всегда нужна опора. Счастлива та, кто живет под сенью материнской заботы, а затем – под покровительством святой любви. Любви, чистой и нежной, как эти цветы. Мне такое счастье неведомо. Я осталась на свете одна, без защиты и поддержки; мне не у кого просить совета, никто не поможет мне выбрать нужный путь, я вынуждена идти по жизни сама, один на один с неизведанным миром. С юных лет я своими глазами видела, что такое клевета, подлость и низменные страсти; я привыкла противостоять обществу, которое внушает мне ужас; от его пороков меня спасает гордость, поскольку ни мать, ни муж неспособны меня защитить.
Эти слова, произнесенные с неподдельной печалью, тронули Сейшаса, заставив его забыть обо всех огорчениях.