Через два дня.
Через день.
Сегодня.
Вопреки предупреждениям гинеколога Джулия отправилась в аэропорт. Поехала с солидным запасом времени: вдруг рейс из Франкфурта прибудет раньше срока? Вокруг нее пассажиры обнимались с встречавшими. Двое ребятишек со всех ног бросились к прилетевшей матери. Пожилая пара украдкой целовалась, и он вытирал жене слезы. Рядом с Джулией стоял молодой человек с воздушным шариком в виде сердца. Он нервно грыз ногти. Джулия держала розу на длинном стебле.
Из длинного коридора в вестибюль аэропорта выходили первые пассажиры франкфуртского рейса. Джулия узнавала их по наклейкам FRA-EWR на багаже.
От беспокойства Джулию затошнило. Ей пришлось сесть. Ребенок отчаянно колотил в живот. Он улавливал состояние матери.
Может, Тхар Тхара задержали чиновники иммиграционной службы? Бывало, иностранцам приходилось ожидать по два-три часа. Или мог потеряться его багаж.
Джулия ждала, пока номер рейса не исчез с табло. В вестибюле больше не осталось пассажиров, несущих и везущих чемоданы с наклейками FRA-EWR.
Она ждала, пока не стемнело.
Это не было голосом, звучавшим внутри ее. Это скорее напоминало внутренний разговор. Подозрение. Интуицию. Мысль, снова и снова воспроизводившуюся у нее в мозгу.
Какая-то женщина подошла к Джулии, участливо спросив, не плохо ли ей. Может, ей нужна помощь?
«Да», – подумала Джулия.
– Нет, – ответила она. – Благодарю, это просто застой кровообращения. – Джулия указала на свой внушительный живот. – Сейчас пройдет.
Женщина усадила ее на стул и принесла пластиковый стаканчик с водой.
Джулия не знала, сколько времени она провела в аэропорту. Она нашла в себе силы вернуться домой и лечь. Тело казалось то налитым свинцом, то легким и пустым, как оболочка воздушного шарика, из которого выпустили воздух. У нее не осталось ни капли энергии. Не хватало сил даже заплакать.
Джулия не представляла, как проживет ближайшие недели и месяцы. Как будет заботиться о ребенке.
Насколько тонка стена, отделяющая нас от безумия? Никто не знает, насколько она прочна и какие удары способна выдержать, прежде чем рухнуть.
«Все мы живем на краю, – думалось ей. – Только одни это сознают, а другие – нет».
До края оставался всего один шаг. Один маленький шаг.
– Я этому не верю, – заявил я, прервав дядин рассказ.
– Чему ты не веришь?
– Что солдаты стреляли в монахов.
– Но это правда.
– Зачем им это понадобилось? – спросил я, до сих пор не веря дядиным словам.
– Им просто приказали. В армии приказ есть приказ. Нравится тебе или нет, ты должен его выполнять.
– А если не выполнишь?
– Тогда тебя отправят в тюрьму или даже расстреляют. Армия – это тебе не школа!
– Я что, тоже должен буду пойти в армию?
Такая мысль никогда не приходила мне в голову. Перспектива оказаться в армии настолько меня испугала, что я торопливо стал считать. Один-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь-девять-десять…
– Нет. Военная служба не является обязательной. Насильно в армию не берут.
– Честно не является?
По блеску в глазах У Ба я видел, что он говорит неправду или что-то недоговаривает.
– Даже если бы она и была обязательной, я бы о тебе позаботился. Не волнуйся.
Это успокоило меня, но ненадолго. Что мог бы сделать мой старый дядя, явись солдаты за мной? Встать у них на пути? Угрожать им? «Уж лучше не рассчитывать на его защиту», – подумал я. Разумнее было бы где-нибудь спрятаться или обратиться за помощью к Ко Айе Мину. Насколько я знал, он не служил в армии. Потом я вспомнил, что мне всего двенадцать, а в таком возрасте в армию не берут. Это меня успокоило. Впереди еще несколько лет, и за это время я что-нибудь придумаю.
– Каждый, кто стреляет в монаха, обречен родиться в новой жизни без рук или без ног. Или слепым. Или глухим. Как ты думаешь?
– Конечно, – кивнул У Ба.
– Почему же солдаты не боялись такой участи?
– Если бы они ослушались приказа, их бы сурово наказали, и не в будущей жизни, а прямо сейчас.
Я кивнул, словно понял ответ, хотя, конечно же, дядя говорил чушь. Солдаты, стреляющие в монахов! Разве такое можно понять?
Я думал о маме, о том, как она одна лежала в постели и тосковала по моему отцу. Я знаю, каково тосковать. Я ей сочувствовал. Даже сейчас, почти через тринадцать лет, я испытывал сильное желание оказаться рядом с ней. Я бы лег рядом, обнял бы ее и не отпускал. Я бы наверняка нашел способ ей помочь.
– Неужели ты ничем не мог помочь маме? – спросил я У Ба.
– Я пытался. Это было нелегко. Она целыми днями лежала в постели, но не спала. Я ходил за продуктами, готовил еду, но она не хотела ни есть, ни пить. Она таяла у меня на глазах. Что я мог сделать? Только сидеть рядом с ней на краешке кровати и держать ее за руку. Я очень беспокоился о твоей маме. И о тебе. – На последних словах дядин голос дрогнул.
– А почему обо мне?
– Ты был частью ее. Все, что она делала с собой, отзывалось и на тебе. Я изо всех сил уговаривал ее обратиться к врачу, но она не соглашалась.
– И что было дальше?
