– Это может случиться в любом месте, где мы перестаем видеть в других прежде всего людей. Там, где мы вначале смотрим на цвет кожи и выясняем, кем является стоящий перед нами человек: буддистом, мусульманином или христианином. Знай, Бо Бо: в любой стране мира, в любом городе и любой деревне есть только одна сила, защищающая нас от таких жестокостей. Только ей мы можем по-настоящему доверять. Обещай, что никогда об этом не забудешь.
– Обещаю, – быстро ответил я. Не припомню, чтобы дядя говорил с такой серьезностью и настойчивостью. – Что это за сила?
– Любовь. И еще мужество подчиняться ей.
Я ждал, но вместо продолжения дядя смотрел мне прямо в глаза. Он пытался рассказать о том, для чего ему не хватало слов.
Но я не понял и хотел спросить, о какой любви он говорит. О любви между дядей и племянником? Между матерью или отцом и их ребенком? Между братьями и сестрами? Между мужчиной и женщиной? Или существовали иные виды любви, о которых он ничего не знал?
Словно прочитав мои мысли, дядя вдруг сказал:
– Эта любовь не имеет имени и не знает пределов. Эта любовь делает нас больше и прекраснее, поскольку подсказывает нам: нужно вначале думать о других, а потом уже о себе. Спросишь почему? Потому что она призывает нас стать больше, чем мы есть, и потому что она не имеет конца. Это свет в сердце тьмы.
У Ба оглянулся по сторонам, намереваясь встать. Однако его мышцы ослабли от долгого сидения. Тогда он взялся за торчащий древесный корень, но и это не помогло ему встать. Дядя скрючился на земле, чувствуя себя беспомощным, как жук, перевернутый на спину. Я вскочил и протянул ему руку. Постепенно мне удалось поставить его на ноги.
– Спасибо, – произнес он, крепко держась за мою руку.
Он запыхался и дышал с трудом.
Настало время возвращаться. Я собрал вещи. У Ба взял меня за руку, и мы пошли. Сюда мы шли вверх, теперь же нас ожидал почти постоянный спуск. Но силы покинули дядю, и спускался он гораздо труднее, чем поднимался. И вновь нам нужно было делать передышки. Мы не присаживались, а просто стояли, не произнося ни слова. Воспоминания, сопровождавшие нас, не подарили нашим ногам крылья. Наоборот, воспоминания тяжелыми камнями лежали у нас на сердце, и даже дяде было не освободиться от них, хотя он называл себя человеком опытным.
Мне казалось, что я нахожусь одновременно в двух местах. Держа У Ба за руку, я возвращался с ним в Кало. И в то же время я чувствовал, как Моэ Моэ держит меня своей единственной рукой. Я слышал ее тяжелое дыхание. Дым разъедал мне глаза. Я видел мать, протягивающую ко мне руки. Видел слезы отца. Слышал его голос.
Потом была бесконечная поездка на поезде, и тоже в полном молчании.
Эти воспоминания не вязались ни с чем, что я помнил.
Домой мы вернулись уже в сумерках.
Я разжег огонь и поставил воду на чай и чтобы сварить рис. Дядя распластался на кушетке и медленно приходил в себя после дороги.
– Подойди сюда, – вдруг попросил он.
– Я хочу заварить чай.
– Чай подождет.
Я вошел в гостиную и присел на корточки рядом с кушеткой.
– В чем дело? – встревожился я. – Тебе стало плохо?
Он взял меня за руки. Его руки были холодными.
– Знаешь, мой дорогой Бо Бо, у каждого из нас есть шрамы, – тихо сказал он. – Одни из них видимые, другие – невидимые.
Долгое время мне казалось, что менее заметная рана лучше. Но сейчас я впервые подумал о невидимых ранах. Наверное, дядя прав и их переносить труднее. Но мое отношение ничего не значило. Никто не выбирает свои раны.
Стемнело. Я встал, чтобы включить свет. Дядя замотал головой. Я предложил зажечь свечку. Он снова отказался.
Мы сидели друг против друга. Я видел лишь его силуэт. Я сразу же почувствовал, о чем дядя собирается говорить. Наступал момент, которого я так давно ждал.
– У Ба, откуда у меня шрам на щеке?
Голос его звучал совсем тихо. Мне пришлось наклониться к нему.
– Шрам у тебя от матери.
Это я уже знал. Часть ее, которая всегда останется со мной.
– А у нее шрам такой же, как у меня?
– У нее нет шрама.
Я не понял.
– Ты же сказал, что шрам у меня…
– Шрам не бывает наследственным и не передается из поколения в поколение. Это она тебе нанесла.
До меня не сразу дошли дядины слова.
– Как? – прошептал я.
– Ты расшалился, но никто не придал этому значения… пока не стало слишком поздно.
По дядиному голосу я понял, что это неправда. Или часть правды. Стоило заглянуть в его глаза – и я узнал бы больше. Теперь понятно, почему мы сидели в темноте.
– Как понимать твои слова?
– А так и понимать, что каждый из нас, включая твоего отца и меня, частично в этом повинен.
Дядя опять говорил уклончиво.
– Расскажи, как это произошло. – (Он отвернулся.) – У Ба, ну пожалуйста…
– Ты был еще совсем мал…
– Насколько мал?
– Тебе едва исполнилось пять.
– Где мы находились?
– В Кало, в этом доме, за кухонным столом. Ты играл с очень острым ножом. Твоего отца дома не было. Я готовил еду вместе с твоей матерью и Моэ Моэ. Ты захотел нам помочь.
Каждое слово давалось ему с трудом.
Я ждал.
– У Ба, прошу тебя.
