– Каждому из вас досталось. Пожар в монастыре, гибель двух детей, ваше бегство из Хсипо. Все это возымело свое действие. Моэ Моэ ушла в молчание. Целыми днями она не произносила ни слова. Ты тоже изменился. Прежний радостный, улыбчивый ребенок, готовый смеяться по любому поводу, исчез. Исчез мальчишка, прекрасно умевший себя занимать. С утра до вечера ты носился по дому и по двору. Глухой ко всем нашим предостережениям, ты вскарабкивался по перилам крыльца или гонялся за курами. Казалось, вся эта неуемная беготня была для тебя способом все забыть. Покой ты находил лишь в объятиях отца или у него на коленях. Но и ему не всегда удавалось тебя сдержать. И потом, ему хватало своих бед.
– Каких?
– Монастырь был его домом, и он его лишился. Но еще сильнее его подкосила гибель двух питомцев. Он старался упреждать самые опасные твои проделки, хотя и сам находился в тяжелом состоянии. Прежде сильный и мускулистый, он потерял чуть ли не половину веса. Исхудавшее лицо, погасшие глаза. Часто он сидел на кушетке или на крыльце, глядя в пространство. Где находился его дух – я мог только гадать. Внутри его что-то надломилось. Во всяком случае, мне так казалось.
– А мама?
– Мама была не в лучшем состоянии. Она часто плакала и сурово корила себя за то, что не сумела спасти Ньи Лая и K° Маунга. Ее мучила бессонница, а сны были полны кошмаров. Твоя мама превратилась в комок нервов. Она постоянно боялась, что к нам нагрянет полиция и арестует Тхар Тхара, ее или их обоих. Ее не оставлял страх, что кто-то подожжет этот дом. Она вскакивала среди ночи и шла проверять, все ли мы живы. Любой пустяк вызывал ее гнев. Она часто ссорилась с твоим отцом из-за того, как им жить дальше. Она хотела остаться в Кало и построить здесь дом. Или переехать в Янгон и даже вернуться в Нью-Йорк. Отец был склонен принимать решение сообразно обстоятельствам. Он намеревался вернуться в Хсипо через несколько недель или месяцев. Джулия не желала даже слышать об этом. – Дядя тяжело вздохнул. – Как я уже говорил, мы были заняты приготовлением обеда. Ты взялся играть с ножом. Мама велела тебе немедленно положить нож, но ты не послушался.
И вновь он замолчал. Я сидел не шевелясь. Весь дом замер, словно даже мотыльки, мухи, куры и свинья хотели узнать о том, что было дальше.
– Мама вновь потребовала положить нож, а ты опять ее не послушался. Тогда она закричала на тебя. Я и не подозревал, что моя сестра способна так кричать. Она давилась словами, была вне себя. Я бы даже сказал, ее охватило временное умопомешательство. Ты смотрел на нее во все глаза, но продолжал вертеть в руках нож.
– А потом?
– Потом ты вдруг засунул нож в рот. Почему – не знаю. Возможно, мамины крики тебя напугали. Или ты решил ее позлить. Может, ты и сам не понимал, что́ делаешь. И тогда мама молниеносно потянулась к тебе через стол. Моэ Моэ застыла.
Услышав крики, твой отец примчался в кухню, но было уже поздно. Прежде чем мы с ним успели вымолвить хоть слово, мама отняла у тебя нож.
– Но от этого не мог остаться шрам, – возразил я.
– Мама вытаскивала нож вбок, схватившись за рукоятку. А лезвие полоснуло тебе по щеке.
Целую неделю я ничего не чувствовал. Совсем ничего. Моя левая, изуродованная шрамом щека онемела.
Усохла.
Сморщилась, как сухие банановые листья у нас на дворе.
Я мог трогать ее языком изнутри или острым ногтем царапать снаружи. Результат был одинаковым: я ничего не ощущал.
Сидя на уроках, я время от времени постукивал по щеке, словно проверяя, что она никуда не исчезла. Я почти не ел и не пил, поскольку боялся, что пища вывалится, а вода вытечет у меня изо рта. Одноклассники сразу заметили, что я изменился, и попросту оставили меня в покое.
Потом щека начала болеть. Возникло тянущее ощущение и слабое жжение. Это меня не пугало. За годы я привык к таким ощущениям. Но потом щека заболела по-настоящему. Боль была сильной. Вытерпев два дня, я попросил У Ба заглянуть мне в рот. Он посветил туда фонариком, однако ничего не увидел. По словам дяди, обе мои щеки выглядели одинаково. Естественно, не считая шрама. Он подумал, что у меня разболелся зуб или воспалилась десна.
Когда улучшений не наступило, дядя повел меня к врачу, но и тот ничего не нашел. Мои зубы были в превосходном состоянии. Совершенно здоровые зубы – так удовлетворенно отозвался о них врач.
Ночью я проснулся от пронзительной, пульсирующей боли. Щека горела так, словно я приложил к ней тлеющие угли. Ощущение мало отличалось от того, семилетней давности, когда мама вытаскивала нож у меня через щеку.
Я не хотел будить дядю. Единственным пришедшим мне в голову средством успокоения стал быстрый счет. Один-два-три-четыре-пять-шесть-семь… пятьдесят… сто… двести…
Дойдя до тысячи, я все-таки разбудил У Ба.
В больнице мне дали таблетки, сказав, что они снимут боль. Таблетки не подействовали. Врачи не находили объяснений моему ужасному состоянию.
