Конечно не о том. Отец дарил ей деревянные фигурки и не наносил шрамов… Подумав еще немного, я решил, что ее история в чем-то схожа с моей. Теперь я понял, откуда тень в ее глазах, даже когда она смеялась.
В голове зазвучали дядины слова: «Шрамы есть у всех. У кого видимые, у кого невидимые».
И все же смерть отца Ма Эй была несчастным случаем. Судьбой. Очень печальной, но непохожей на появление моего шрама.
Я покачал головой.
У Ма Эй зазвонил телефон. Она сбросила звонок, даже не посмотрев, кто звонит. Она задумчиво почесывала нос.
– Тогда не знаю. Мне ничего не… наносили. К счастью для меня. Наверное, я еще слишком молода для людских жестокостей.
Некоторые фразы ранят сильнее, чем другие.
– А почему ты хочешь знать? – поинтересовалась она.
Мне ужасно хотелось рассказать ей про маленького мальчишку, игравшего с ножом. Про мать, которая вышла из себя. Про отца, не успевшего вовремя оказаться в кухне.
Но об этом я ни за что ей не расскажу. Ма Эй не узнает, откуда у меня шрам. Это должно оставаться моей тайной. Навсегда. Моей, У Ба и моих родителей. Я не хотел, чтобы кто-нибудь плохо говорил о моей маме. Или даже плохо думал о ней.
– А тебе что-то… наносили? – спросила она, не дождавшись моего ответа.
Я пожал плечами и ничего не сказал.
– Не знаешь? – сказала она, неверно поняв мой жест. – Наверное, ты прав. Мы только потом понимаем, было ли нам причинено зло и когда.
С базара я пошел домой. У Ба даже не спросил меня, как прошел мой день в школе. Подозреваю, он прекрасно знал, что я провожу время вне класса. Посмотрев на меня, дядя сказал, что мне нужно побольше отдыхать и что в ближайшие недели он сам будет ходить за покупками и готовить еду.
Но отдых давался мне тяжело. Дядин дом, такой уютный прежде, вдруг сделался чужим. Стоило мне посмотреть на стол, за которым в детстве я сидел с мамой, У Ба и Моэ Моэ, шрам сразу давал о себе знать. Каждый день я придумывал новую причину, чтобы есть на кушетке, на крыльце и даже во дворе.
Огонь больше не был просто огнем.
Нож – просто ножом.
Шрам – просто шрамом.
Когда дядя готовил и брал острый нож, чтобы нарезать сладкий перец, у меня в животе все переворачивалось. Я больше не мог спокойно смотреть на ножи.
Я не знал, верю ли я в призраков. Иногда эта уверенность была твердой. А в иные дни я начинал сомневаться. Но у меня появилось ощущение, что в доме мы с дядей больше не одни.
– Ты ведь веришь в призраков? – осторожно спросил я его.
– Это не вопрос веры.
– А ты когда-нибудь видел хоть одного?
– Разумеется, нет. Те, кого можно видеть, – это не призраки. Но наша неспособность что-то или кого-то видеть еще не означает, что этого не существует. Например, воздух невидим, но он есть. А почему ты спрашиваешь?
– У меня с недавних пор появилось ощущение, что в комнате я не один, даже когда тебя нет рядом.
– Верно. Ты не один. И никто из нас.
– Это как?
У Ба задумался.
– Взять, к примеру, мою жену. Она умерла более пятидесяти лет назад. У меня нет даже ее фотографии. Я уже с трудом представляю себе ее лицо и голос. Но она и сейчас со мной. Когда утром я просыпаюсь, она часто сидит на постели. Раньше она брала меня за руку, но теперь делает это лишь изредка. Когда я реставрирую книги, ей нравится стоять рядом и смотреть.
– Откуда ты знаешь?
– Я это чувствую. Мы не видим призраков, но чувствуем их.
– Она и сейчас находится здесь?
Дядя повертел головой по сторонам, словно ища свою давно умершую жену.
– Ты ее слышишь? – шепотом спросил я.
– Нет, – улыбнулся он. – Мы не слышим призраков. Но могу сказать: ее здесь нет. Иногда она исчезает на целые дни. Куда – понятия не имею. Знаю только, что всегда могу на нее рассчитывать. Она всегда возвращается.
– Она говорит с тобой?
– Нет. Но я с ней говорю.
– А кто еще находится здесь?
– Мой отец. Моя мать. Сосед и его маленькая дочка. Они оба утонули в реке. Женщина, которой прежде принадлежал этот дом. Их много. Хотим мы того или нет, но умершие населяют жизнь каждого из нас.
Я стал думать над его словами. Наверное, когда человек становится старше, вокруг него собирается больше призраков. А может, старики лучше их чувствуют. Я не знал, кто сейчас меня окружает. Но от мысли, что мы всегда кем-то окружены, мне стало худо.
Легче всего мне бывало во дворе. И вообще, выходя за пределы дома, я сразу ощущал разницу. Уж лучше развешивать выстиранное белье, полоть огород, сажать овощи, кормить кур и свинью, чем сидеть на кушетке.
Присутствие муравьев помогало мало. Их вечное движение, вечное стремление к цели будоражило меня сильнее, чем прежде.
Тогда я нашел себе другое занятие: стал считать листья на соседском эвкалипте. Это хорошо отвлекало от мыслей. Дойдя до сотни, я успевал забыть, какие листья уже сосчитал, и потому начинал сначала.
Вечером я считал звезды на небе.
Время от времени У Ба выглядывал во двор – убедиться, что я там и никуда не исчез.
Так проходили часы.
Так проходили дни.
И ночи.
