Пока шли по селу, они молчали. А что говорить? Надо сперва оглядеть танк Пастухова. Танк еще тлел, из-под днища выбивались тонкие седые струйки дыма.
— Значит, они живы, значит, успели выпрыгнуть, — радовалась Наташа. Но все остальные молчали.
В поисках экипажа Пастухова Наташа, Ежиков, Рожков, Братухин, Никифоров и Иван Иванович облазили все подвалы, дворы, хозяйственные постройки, дома.
— Остается предположить, что немцы схватили их, когда они вылезали из машины, — сказал Ежиков.
— Так всех и схватили? — удивилась Наташа.
— А может, они ждали, когда наши все выпрыгнут, — заметил Иван Иванович.
— Да так, наверное, и было, — вздохнув, согласился Братухин. Но Наташа не хотела этому верить и все твердила:
— Не может быть, не может быть!
В село въезжали самоходки, автомашины. Кислов, стоя на подножке грузовика, на ходу сзывал танкистов:
— Завтракать, ребятушки, завтракать. А то перепреет все!
Садовский, Вязников, Клюкин уже были здесь, видели сгоревшую машину Пастухова.
— Нету? — спросил Клюкин у Ежикова.
— Не нашли, — ответил тот.
— Не может быть, — пересохшими губами проговорил Вязников.
— Вот и я говорю: не может быть! — почти выкрикнула Наташа. Больше никто не сказал ни слова.
— Наташа, а ты помнишь, какое сегодня число? — вздохнув, спросил Клюкин, когда они подошли к штабу.
— Пятнадцатое, кажется, — пожала она плечами.
— Вот то-то, что пятнадцатое. Кончается твой кандидатский стаж.
— Нужны. рекомендации...
— Есть, не волнуйся. Пиши заявление. Вот Антон накормит всех, и будет собрание.
Они еще походили по домам, обшарили сеновалы, сараи, уже ни на что не надеясь.
В половине одиннадцатого в саду, посредине села, под голыми продрогшими деревьями началось партийное собрание.
Сидели на скамьях, табуретках, принесенных из домов, стояли, прислонившись к стволам. Меж деревьями клочьями полз туман.
Майор Клюкин читал Наташино заявление, рекомендации.
Вдруг резко хлопнула калитка. По дорожке сада, тяжело дыша, бежал Рожков.
— Товарищ комбат, товарищ комбат, — размахивая руками, затараторил он, подбежав к Елкину. — Там, в последнем доме на чердаке, Пастухов и все остальные из его экипажа, все живые, только раненые. Их сняли, а перевязать... Я уже искал кого-нибудь... Они кровью исходят...
— Немедленно найдите Корина!
— Я уже искал, никого нету, а они кровью исходят.
— Лейтенант Корин и Евдоким Кондратьевич поехали в медсанвзвод сдавать раненых, — объяснила Наташа. — Разрешите мне? — Повернулась к майору Клюкину. — Разрешите, товарищ майор?
— Иди, конечно, иди. Только поторопись. Твой прием отложим на полчаса.
Собрание продолжалось.
Старший лейтенант Вязников не слышал, как читали заявление Ивана Ивановича, как говорили о нем, не видел, как голосовали и как Братухин тянул руку выше всех.
— Вы, Вязников, что — против или воздержались? — донесся до него голос замполита.
— А? Что? Нет, я... за. Но... понимаете. — Он умоляюще снизу вверх глянул на Клюкина. — Разрешите... туда...
Клюкин вздохнул.
— Иди, Юра, конечно, иди...
Вязников уже подбежал к этому последнему дому, когда рядом разорвался снаряд. Старший лейтенант успел упасть, его присыпало землей, стукнуло по голове. Он испугался. Но не этого удара. Он понял, что снаряд угодил в дом, где были Пастухов и парни из его экипажа, которых Наташа перевязывала. Что-то тяжелое запоздало и больно ударило его по руке. Он хотел потереть ушибленное место, но рукав, на котором виднелась лишь небольшая рваная дырка, был пуст. «Почему же тогда так ноют пальцы?» — подумал он и медленно встал.
Дома, к которому он торопился, не было. На его месте стояла полуразрушенная стена с распахнутой настежь дверью. Откуда-то к ногам Вязникова выползла Наташа. Поднялась, пошатываясь. Из телогрейки и ватных брюк в нескольких местах торчит вата, санитарная сумка разбита, валенки изрешечены осколками.
— Ты ранена, — чужим спокойным голосом произнес Вязников. — Я помогу тебе. Только вот... — Наташа видела, что он что-то говорит, но ничего не слышала, и это было странным.
Ее ужасала будничность того, что она делала. Расстегнула манжеты. Вытянула еще теплую, странно-теплую руку Вязникова. Наложила на предплечье жгут. Долго копалась в разбитой грязной сумке, ища запакованный стерильный бинт...
Пыль улеглась, и они увидели Пастухова. Наташа поискала глазами остальных, но никого не было. Как страшно и как просто. И нет слез. Только огромное, не вмещаемое в сознании удивление — неужели так можно? зачем? для чего?.. И пустота в сердце. И тяжесть в голове.
Пастухов был жив, но они никак не могли поднять широкую квадратную балку, которая лежала поперек него. Когда ее удалось наконец сдвинуть и Наташа стала осматривать и перевязывать Пастухова, он открыл глаза, прошептал запекшимися губами:
— Глупо. Спастись вчера... чтоб... умереть сегодня... — Но Наташа ничего не слышала. Она смотрела на Пастухова, и что-то говорила, и улыбалась сквозь слезы. Удивленная яркой голубизной его глаз, Наташа пробормотала смущенно:
— Подумать только, я впервые вижу, какие у тебя голубые глаза.
