Однако и себя не услышала. И только теперь удивилась тишине. Беззвучно говорит что-то, склонясь над другом, Вязников, бесшумно подкатил сто шестой танк, бесшумно выскочили из него Лимаренко, Марякин, Купавин, Абикен Галиев, сержант Рожков. И сама Наташа взбиралась на гусеницу бесшумно, будто кошка.
— Положите Пастухова мне на руки. И скорее в медсанвзвод.
Вязников сел рядом с нею. Танкисты положили им на колени Пастухова. А он, будто задумавшись, смотрел в выцветшее пасмурное небо.
В селе, освобожденном накануне, медсанвзводовские санитары сняли Пастухова и положили на носилки. Он все так же смотрел в небо, но он был уже мертв.
— Прощай, Гриша. — Наташа подавила всхлип. Вязников молча поцеловал друга, поспешно отошел в сторону. Плечи его тряслись от рыданий.
Их повели в дом. У Наташи оказалось пять ран, но все легкие. После перевязки толстушка лейтенант проводила ее к крытому грузовичку, в котором уже сидел на носилках Вязников.
— Куда? Зачем? — удивилась Наташа. — Мне надо обратно, меня в партию принимают.
Толстушка что-то говорила, Наташа не слышала. Из дома вышел начальник медсанбата капитан Иринеев.
— Вам, милая, в госпиталь надо, в госпиталь! — крикнул он в ухо Наташе. Она поняла. Притянув его за борт накинутой поверх халата шинели, тоже на ухо, будто и он был глухим, крикнула:
— Перевязку уже сделали! Санитарную сумку дайте, мою разбило. А мне надо обратно, меня в партию принимают.
— Позже примут.
— Вы что! — испуганно отпрянула Наташа. — Нет, нет, мне надо сейчас.
— Как, разрешим? — спросил Иринеев толстушку. Та пожала плечами.
— Ну, хорошо, идите! Только сразу же после собрания сюда!
Вязников вылез из кузова, левой рукой пожал Наташины пальцы, сунул ей за борт телогрейки блокнот.
— На сохранение? Хорошо! Не беспокойся. До свидания, Юра!
— Прощай! Дай я обниму тебя, что ли? — он поцеловал ее шершавыми, до крови потрескавшимися губами. Обнялся с танкистами, жалко улыбнулся. — Прощайте, ребята...
Машина загудела, пошла. И только теперь, сидя на броне уносящего ее в другую сторону танка, Наташа поняла, что Вязников больше не вернется, у него нет руки... Зачем же тогда блокнот?..
Она достала его, увидела рисунки. Под ними подписи: «Н. Крамова перевязывает раненого. Бомбежка. Сандомирский плацдарм», «Санинструктор Крамова в землянке слушает скрипку».
Наташа оглянулась, желая увидеть грузовик, но деревья вдоль дороги смыкались за танком, прикрывая село.
Сунув блокнот в карман, она взглянула на часы и испугалась: половина двенадцатого! Собрание, конечно, уже давно закончилось. Как же теперь? Что же будет?..
Броневые машины стояли на исходном рубеже на опушке леса. Грохотали пушки, по земле волнами катилась тяжелая, зыбкая дрожь. За мощной артиллерийской подготовкой должна была последовать танковая атака.
В эти короткие перед боем минуты в батальоне снова началось партийное собрание. Майор Клюкин говорил что-то, положив руку Наташе на плечо. Говорили Ежиков, Садовский, Братухин. Коротко, по одной фразе.
Наташа не слышала слов, но по улыбкам, по взглядам понимала, что говорят хорошее. Через несколько минут собрание кончилось. Наташе пожимали руки, ее трясли за плечи. Поздравляли. Потом все заторопились к танкам.
«Значит, была команда «По машинам», — догадалась она и влезла на броню. Майор Клюкин махал ей рукой, указывая на бинты, что-то сердито говорил.
— Пустяки, ранения легкие! — ответила она, поняв, что он требует остаться.
«Тридцатьчетверки» рванулись, пошли. Впереди лежал большой город, и Наташа уже думала о том, чтобы в танк не попал снаряд, чтобы ее не убило случайной пулей или осколком, чтобы скорее и без потерь взять этот город. Ей хотелось сделать что-то необыкновенное, гораздо большее, чем подвиг. Она следила за танками, готовая в любую минуту спрыгнуть, броситься на помощь экипажу. Танк летел вперед, как вихрь. Но хотелось, чтобы он летел еще быстрее, чтобы бой был жарче и чтобы ее, Наташина, жизнь понадобилась Родине.
Бои следовали один за другим.
Раненых было много. Особенно у пехотинцев, которые сражались в этом городе вместе с танкистами. Наташе некогда было даже подумать о том, чтобы сменить повязки, наложенные еще в медсанвзводе. Слух к ней отчасти возвратился, и теперь ее беспокоила только рана на плече. От нее посинела и раздулась рука, пальцы стали толстыми и негнущимися, и кожа на них натянулась туго, как на барабане. Делать перевязки становилось все труднее, но Наташа считала, что не имеет права уйти сейчас в медсанвзвод. Одна или с кем-то из легко раненных солдат таскала она тяжелораненых, собирая всех в огромную пустую залу на первом этаже красивого двухэтажного особняка. В зале орудовали санитар Евдоким Кондратьевич и приехавший из штаба батальона фельдшер Корин. Оставив раненых на их попечение, Наташа снова бежала к «тридцатьчетверкам», боясь, что какая-то из них, возможно, уже подбита и раненый экипаж истекает кровью.
С наступлением темноты бой стих. А Наташа с пистолетом в здоровой руке все ходила по улицам, заглядывала в люки танков.
