— Да не спи ты, ради бога! Дай человеку повязку наложить, как следовает быть! — досадует Евдоким Кондратьевич.
Корин вздрагивает, садится прямо, но через несколько секунд все повторяется сначала.
Раненые охают, стонут, бредят, просят пить, курить.
— Щас я, ребята, щас, — успокаивает их Евдоким Кондратьевич.
Наташа сняла сумку, сбросила телогрейку, напоила раненого с повязкой на глазах, соседа его накрыла бушлатом. Потрепав за шевелюру, спросила:
— Я тебя волокла через канаву. Больно было?
— Что было, то было...
Она сворачивала цигарки, шутила, кому-то подсовывала под спину солому, кому-то подкладывала под ногу валик из шинели, кого-то гладила по щеке:
— Потерпи, дорогой ты мой...
Маленький щупленький пехотинец храпел с тонким присвистом. Его сосед, раненный в спину, лежал на боку, как ребенок, подтянув колени к самому подбородку... Хорошо бы свернуться вот так же калачиком и уснуть. Но нельзя. И, чтобы не заснуть, Наташа предложила тому, которого волокла через канаву:
— Хочешь, стихи почитаю?
— Давай, сестренка, заговаривай боль, — прошептал танкист с повязкой на глазах.
Наташа подсела к ним. Евдоким Кондратьевич, закончив перевязку, мыл руки. Корин спал, негромко похрапывая открытым ртом. Свечу Евдоким Кондратьевич укрепил на подлокотнике диванчика.
Раненые дремали. Наташу тоже одолевала мутная дрема. Голова отяжелела, веки слипались. Но как только ее голос смолкал, боец, у ног которого она сидела, спрашивал:
— Ну, дальше-то чего?
И она продолжала читать:
— Здесь, что ли, раненых принимают? — громко спросил кто-то, приоткрыв дверь. — Сюда, ребята!
Прижимая к груди раненую руку, вошел старшина. За ним, обняв за шею двух своих товарищей, скакал на одной ноге рыжий, без шапки, солдат. Другую ногу, обернутую портянкой, он бережно вытягивал вперед.
— Мы самоходчики, — доложил старшина виновато. — Как, примешь, сестренка, или?..
— Вы что — немецкие самоходчики? — доставая из сумки бинты, сухо поинтересовалась Наташа.
— Да нет, мы свои, — смутился старшина.
— Свои, так нечего задавать глупые вопросы. Давай сюда.
Она растрясла Корина:
— Свети, лейтенант.
— Эка, хорошая должность у человека, — завистливо качнул головой рыжий. — Свети, и никаких гвоздей!
У рыжего раздроблена кость. Обрабатывая рану, Наташа пыталась отвлечь его от боли:
— Чего это ты такой рыжий? С юга, что ли?
— Не, я златоустовский. Слыхали про город Златоуст? А что рыжий — так ведь у нас все так: папа рыжий, мама рыжая, и я рыжий сам, вся семья наша покрыта рыжим волосам...
— И-ех, ты! — хохотнул Евдоким Кондратьевич. — Молодчина, парень! Так и надо. Не унывай!
— Видала, сестренка, веселых самоходчиков? — мягко, как и рыжий, окая, спросил старшина. — А Осипов у нас из особенных, сроду не загорюнится.
— Сроду... Скажешь тоже. Шапку не мог найти — вот и загорюнился. Какой я солдат без шапки?
— А сапог не жалко? Хромовый ведь.
— Сапог, — вздохнул рыжий. — Неизвестно еще, понадобится ли мне другой. Эвон как ступня разворочена...
— Глупости, — оборвала его Наташа.
— Да что уж, сестренка, байки-то баить. Дело ясное... Жалко только, что не во времечко, вишь, стукнули. До Берлина шибко хотелось довоевать.
— Сестренка, — слабым голосом позвал раненый с повязкой на глазах. — Ты еще не освободилась?
— Пить хочешь?
— Нет... Ну, ладно, ладно. Ты действуй. Я потом...
Закончив перевязку, Наташа подошла к нему.
— Что ты хотел спросить?
— Да уж договори, пожалуйста, до конца. Про Леньку-то.
— Про Леньку... — повторила Наташа, думая о Корине, который так неожиданно для нее оказался слабым и жалким. — На чем мы там остановились?
— Как он третий сигнал по радио передал.
— Ага, Ясно...
— Шесть батарей? Ну, знать, не остаться Леньке в живых...
— Слушай, слушай. — Наташа заразилась его волнением, сон отлетел, только голова все еще была тяжелая.
— Ах ты, жи-вой, — улыбнулся солдат.
