— Неинтересно? — спрашивала Соня Наташу. И с обидой говорила Груне: — А вы, мадам, только посмотрите одним глазом, что тут у меня делается! Вся эта половина фиолетовая. Понимаете. От уколов. А ходить, думаете, легко с таким грузом? Может, у меня теперь сердце обескровлено. Да, совершенно серьезно... Ты заметила, Наташенька, что меня качает? И потом: как ни крути, — в глазах ее блеснули смешинки, — а это ранение. И в боевых условиях. Но вот шишки под мышками...
— Замолчи! — закричала Груня.
— Гранди-о-озно! — протянула Соня. — Она же еще и рычит на меня, раненную в бою!
— Какие шишки? — спрашивала Наташа, предчувствуя еще один забавный рассказ.
— Не надо, не надо, — сквозь слезы кричала Груня.
— Ну не надо, не надо, — попросила и Наташа, но Соню уже невозможно было остановить. В одну минуту выложила она все: и о влюбленном в Груню художнике, и о письме его отца, согласного на брак сына с незнакомой Груней.
— А ей, видите ли, не нравится, что он такой бэс-полезный в армии, — жестикулируя, продолжала она. — Все, мол, только генералов рисует. А разве сейчас стране это нужно? Война ведь, уж хоть бы, говорит, надписи на танках делал: «Вперед, за Родину!», «За победу!», «Даешь Берлин!». И то, мол, толку больше. Это не я говорю, это все она сама, — объяснила Соня, скосив в сторону подруги смеющиеся глаза. — Между прочим, знаешь, Наташенька, — зашептала она таинственно, — у нас в батальоне связи пятьсот девчат. Пятьсот, подумать только! А мужчин тринадцать. Чертова дюжина. Понятно? Вот то-то и оно. Конечно, мужчины нарасхват. И все-таки, знаешь, даже при та-ком по-ло-жении Груня, кроме художника, нравится еще одному. И кому, если бы ты знала! Ах!..
— Болтунья. Ты мне больше не подруга! — закричала Груня.
— Грунюшечка, он же сам признался, честное слово, — ласково говорила Соня. Но Груня, бросившись на кровать и сунув голову под подушку, уже плакала навзрыд.
— Вот, дохохотались. Правду говорят, что после смеха слезы приходят, — сказала Наташа.
— Так она же у нас ненормальная. Честное слово, — ничуть не огорчившись Груниными слезами, воскликнула Соня. — Художник штаба армии руку и сердце предлагает. Ну, этот, положим, так — бэс-полезный вроде для армии человек. Но ведь сам командир батальона связи сохнет по ней! Глаза ввалились, щеки запали, нос заострился. А она... с шишками под мышками, — снова фыркнула Соня. — Да еще ревет...
— Это ты, ты ненормальная! — взъярилась Груня. — Да он меня, если хочешь знать, боится. Я его по физиономии бью, когда он волю рукам дает.
— Это она про художника, — прокомментировала Соня. — Нет, ты обрати, Наташенька, внимание: накрыла голову подушкой, а сама что делает? Подслушивает. Подслушиваешь, да? — Соня с размаху плюхнулась Груне на спину.
— Ей же больно! — крикнула Наташа. Девчонки ей нравились. В нательной рубахе и кальсонах она вскочила с койки и попыталась стянуть Соню. Но та, гибкая, подвижная, ловкая, подставив Наташе ножку, мгновенно и легко положила ее на пол, стащила с кровати Груню и, уложив ее поперек Наташи, поставила на них ногу в большом мужском шлепанце.
— Диктую условия вашей капитуляции... Тихо, девоньки, тихо, — вдруг прошептала она, на цыпочках подкралась к двери, приоткрыла ее. — Ой, что там творится!
В зале, где лежали легкораненые, грохотали столами, тумбочками, стульями, кроватями. Раненые — кто в нижнем белье, кто в халатах — ковыляли, бегали, смеялись, весело кричали, командовали. Длинный с маленькой головой солдат брился перед осколком зеркала, который держал низкорослый крепыш-дружок.
Круглолицый розовощекий человек с ямочками на щеках и перевязанной шеей, взбивая в стакане мыльную пену, шмыгал вокруг пожилого, заросшего седой бородой солдата с перебинтованной грудью и упоенно ворковал:
— О, я побрею вас классно. Я мастер-парикмахер. Правда, дамский...
— Да-амский?! — прорычал заросший. — Какой же ты мастер? Бабы-то ить не бреются. А ну, катись отседова. Зелен еще насмешку надо мной строить!
— Позвольте, один момент. Клянусь вам, хоть на распятии. Я генерала брил, члена Военного совета.
— Не врешь?
— Ну что вы!
— Смотри, паря, а то я мужик горячий.
— Успокойтесь. В обиде не останетесь. Я, знаете ли, оч-чень люблю свою профессию. Страшно истосковался по ней. И знаете, я вас подстригу. У вас, извините, космы...
— Стриги. Заодно уж.
— Ой, девочки, наверное, будет бал, — мечтательно проговорила Соня. Захлопнув дверь, она запела что-то. И вдруг охнула.
— Тебе плохо? — бросилась к ней Груня.
— Девочки, дорогие, золотые, — медленно, будто слова заледенели у нее в груди, выдохнула Соня. — Меня же такую никто, ни один человек, даже этот монпансейный парикмахер, не пригласит танцевать.
— Дура, дура! — кричала Груня.
— Я выброшусь из окна, — трагическим голосом произнесла Соня.
— Давай, благо — этаж первый.
— А что, вполне возможно, что приехали артисты, — сказала Наташа, — и будет концерт.
— И обязательно... Нет, не обязательно, но могут быть танцы. Ах, танцы! — Соня покружилась. Вспомнив про сорок четвертый укол, спохватилась: — Ой, побегу скорее, все меньше станет это хозяйство.
