Наташа рванула бинт, чтобы сделать завязки, острая боль пронзила плечо, пальцы, всю руку. Перед глазами поплыли красные круги, запрыгали в такт фокстроту.
— Что, что такое? — Морштаков подхватил ее и почувствовал, как неимоверно распухла у нее рука.
— Лейтенант, Крамову — в медсанвзвод. Срочно!
— Есть. Заводи! — крикнул Игольников в люк механику. Сел, прислонившись к башне. Наташу положили к нему на колени.
— Газуй, ребята!
Все кругом белое. Белые стены, абажуры, люди в белых халатах. Окрашенные белой краской столы накрыты белыми простынями. Раненые на них — в белом нижнем белье... Снег, снег, снег...
Снег блестит на солнце, слепит глаза. Она бежит за собачьей упряжкой.
Тах-тах-тах!
— Ур-р-ра-а! — кричит Виктор. — Моя очередь погонять. — Теперь он бежит за упряжкой, а Наташа валится на освободившиеся санки. Собаки мчатся дружно, легко. В лицо из-под полозьев летит снег. Белый, искристый, будто его посыпали лунными блестками. И кругом все бело, слепит глаза, невозможно смотреть...
Сознание возвращалось медленно. Смотреть в самом деле невозможно. Что-то дурно пахнущее текло по лицу, по губам. Наташа сжала губы, задержала дыхание.
— Лицо вытереть! — властно приказал чей-то удивительно знакомый голос.
Было зябко. Наташа поежилась и вдруг поняла, что совершенно обнажена. За спиной кто-то стонал.
— Накройте, накройте меня!
— А, ожила, голубушка... Дайте простыню... Бить вас, золотце, мало. Еще денек-другой и пришлось бы ампутировать руку. Видите? — Начальник медсанбата капитан Иринеев пинцетом поворошил на лотке обтянутый ватой и гноем осколок.
— До флегмоны удосужились дотянуть... Ну, так как же — поздравить вас с приемом в партию?
— Поздравьте.
— Очень рад. Я все-таки ваше начальство. А хорошему начальнику приятно, когда его подчиненные растут. Видите, попутно и себя сумел похвалить.
Наташа чувствовала необычайную легкость. Не стало тяжести в плече. Стало легко и покойно.
— Ну, теперь в госпиталь.
...Машина гудела, кренилась на ухабах то в одну, то в другую сторону. По брезенту кузова скребли ветки деревьев. Наташа ощущала все это сквозь легкую и приятно-ласковую дрему. Потом уснула.
Проснулась утром следующего дня уже в госпитальной палате. Палата длинная, с высоким потолком и таким же высоким полукруглым окном. Вдоль левой стены стоят две кровати, у правой — одна, та, на которой лежит Наташа.
Светло, солнечно, тихо. Приподняв голову, Наташа видела двух девушек. Одна — черноглазая, гладко причесанная — сидела в кресле в углу и обвязывала носовой платок. Рядом с нею у окна стояла другая девушка. Она смотрелась в зажатое в ладошке зеркальце и карандашом подкрашивала брови. У нее были русые, пожженные на концах от завивки кудряшки.
— Где это ты завивку сделала? — удивилась Наташа.
— А, проснулась наша соседушка. Вот кого Соней-засоней надо прозвать. Ну, будем знакомы. Соня Котлякова.
— А я, — не вставая улыбнулась та, что сидела в кресле, — Груня Зимина. Давай завтракай.
— Я сейчас пойду сорок четвертый укол делать, а пом будем болтать... Видишь? — коснулась она рукой бедра и, вздохнув, состроила жалостливую гримасу.
Даже через тяжелый байковый халат было заметно, что левая ягодица у Сони огромная и при ходьбе колышется, как бурдюк с жидкостью.
— Но где же все-таки ты завилась?
— А что — нравится? Во Львове. Ой, знаешь... Тебя как зовут-то?
— Наташа Крамова.
— Ой, что я тебе, Наташенька, расскажу!..
— Иди, иди! — прикрикнула на нее Груня, не без основания опасаясь, что болтливая Соня сейчас расскажет не только про свою ягодицу, но и про Грунины шишки под мышками, которые, как сказала медсестра, только потому у некоторых появляются, что просрочено время выходить замуж.
Но Соня, приняв от Наташи пустые тарелки, аккуратненько правым боком уже примостилась на ее койке и рассказывала о бомбежке и о том, как она подскочила к танку, а тот почему-то все вертелся и вертелся на месте, будто норовя стукнуть именно ее, Соню.
— И резанул-таки гусеницей по мягкому месту. И порвал все сосуды. Представляешь? Кровь наполнила мышцу. А теперь вот ее откачивают шприцем. Понимаешь? Адски больно.
Серые Сонины глаза округлились, брови сошлись на переносице.
— Это ужас что я пережила тогда, — продолжала она. — Бомбы завывают, свистят. И кажется, все, ну абсолютно все летят на мою голову.
Подражая завыванию и разрывам бомб, Соня махала маленькими полными руками, двигала бровями. Легкомысленно вздернутый носик, нежно округлый подбородок, румяные пухлые щеки и подкрашенные до самых висков брови делали ее очень привлекательной.
Наташа, вытирая выступившие от хохота слезы, спрашивала:
— Но почему по бедру? Ведь, если прятаться, ты же головой должна была лезть под танк?
— Тебе сейчас хорошо рассуждать, а мне некогда было думать. Я пятилась. Раком. А глаза закрыла вот так. — Она поднесла к лицу согнутую в локте руку.
— Дура ты, Сонька, — вздыхала Груня. — Интересно ей, фронтовичке, с самой-самой передовой, слушать про это.
