— Да здесь же так написано, Сонюшка. Слушайте дальше...
В газете рассказывалось о подвиге связистки Софьи Котляковой, которая восстановила связь штаба армии с боевыми частями. Два часа мужественно лежала она под огнем вражеских батарей, зажав концы провода зубами. А возвращаясь в батальон связи, увидела дымящуюся «тридцатьчетверку» и, несмотря на опасность взрыва, сумела оказать помощь раненому экипажу — танкистам разведбатальона, доставившим в штаб армии ценные сведения о противнике.
— Враки, враки и враки, — грустно комментировала Соня. — Во-первых: с проводом я лежала всего час сорок семь минут, а не два часа. И не мужественно, а невероятно дрожала и трусила. А танкисты.... так я же не знала, что они имеют важные сведения о противнике. Вытаскивала, и все.
— Чего ж ты про ягодицу-то сочиняла? — с затаенной обидой спросила Груня. — И про бомбежку...
— Ничего я не сочиняла. Просто, когда я подбежала, танк кружился и кружился. Я в сторону, он за мной. Я от него — он опять за мной. А потом стукнулся об меня и остановился. Представляете? Раз, и стоп! А я разве знаю, почему он остановился? Может, горючее вышло. А бомбежка и обстрел почти одно и то же. Страшно и все.
— Так сначала тебя гусеницей зацепило, а потом ты вытаскивала раненых? — спросила Наташа.
— Ой, девочки, ну какие глупости вас интересуют? Не могла же я вытаскивать их из этой вертушки. Я к танку-то первый раз близко подошла, у меня даже пятки от страха щекотало.
— Сонька, иди я тебя обниму, — потребовала Наташа. — Девчонки, вы обе такие хорошие!
— Да, да, девчонки, вы обе такие хорошие! — писклявым кукольным голосом повторил Заярный. Соня дернула его за чуб.
Наташе вдруг стало обидно. Да, конечно, девочками он восхищается. А ей тогда, летом, грубости...
Заярный заметил перемену в ее настроении, спросил участливо:
— Что, болит?
— Нет, — отрезала она и, чмокнув Соню куда-то в висок, повернулась лицом к стенке.
— Ну, обнимайтесь, целуйтесь, а я пойду. — Заярный тихонько притворил за собой дверь. Наташа тут же вскочила:
— Сонька, орден Ленина! Подумать только!
— Девочки, орден Ленина — это почти Герой Советского Союза, да? — робко спросила притихшая Соня. Груня, уткнувшись лицом в подушку, плакала.
— Грунечка, обидно, да? — Соня подошла к подруге, погладила ее вздрагивающие плечи. — Несправедливо меня наградили. Можно было медаль, правда? Когда этот капитан буркнул, что меня представят к награде, я так и решила — медаль. Но что же я могу поделать, милая Грунечка? Мне так приятно, девочки, что я сейчас тоже зареву, честное слово! Видно, уж такая я везучая, да? Могли бы ведь Груню, например, послать, а послали меия... — Из глаз Сони на самом деле покатились слезы.
— Глупышка, ты просто смелая, — целуя ее, сказала Наташа.
— Я? Смелая? Наташенька, это грандиознейшая чепуха. Я боюсь мышей, тараканов, всяких козявок, букашек, змей. Боюсь темноты, шорохов, выстрелов. Я всего на свете боюсь.
— А думаешь, я не боюсь? Смелость в том и заключается, чтобы суметь подавить собственный страх.
— Лучшая подруга называется, — всхлипывая, произнесла Груня, — а сама все скрывает... Не доверяет...
Груне было стыдно и больно, потому что она любила Соню, но всегда краснела за нее, такую на вид, пустенькую и легкомысленную. И здесь, перед Наташей, тоже краснела... Вместе с тем Груне было чуточку обидно, что в тот день, когда немецкие части, зажатые в «клещи», прорвались к штабу армии, не ее, а Соню Котлякову послали восстанавливать связь, и не она, а Соня спасла разведчиков. «Я бы тоже сумела, — думала Груня. И сомневалась: — А сумела бы?»
Она боялась признаться себе, но верила, знала, что смогла бы. Вытерев слезы, она смущенно улыбнулась:
— Ну, дай же я тебя поздравлю! Ты же почти Герой Советского Союза!
Прощаясь, Заярный поцеловал Соню в губы. Груня, когда он, смеясь, потянулся к ее лицу, резко его оттолкнула.
— Ой, Грунечка, — осуждающе зашептала Соня. — Он же на передовую уходит, а ты... бессердечная. Ну, что тебе — жалко поцеловать его, да? Все-таки у боевого офицера настроение подымется.
— Ты определенно ненормальная, Сонька, — покосилась на нее Груня. — Да если твоей теории придерживаться...
— Ах, Грунечка, — повисла у нее на плече Соня, — уйду я из батальона связи на передовую. К Наташе уйду. Слушай, пойдем вместе! Будем втроем. И Юрку втроем станем воспитывать. Пойдем?
— Выдумаешь тоже...
Соня притихла, погрустнела и не хотела уходить с улицы до тех пор, пока Заярный и Наташа не скрылись за поворотом.
Заярный относился к Наташе внимательно, даже предупредительно, но сдержанно. Сначала эта сдержанность нравилась ей. Потом стала раздражать.
— Кажется, мы достаточно знакомы, — сухо напомнила она, когда Заярный особенно долго молчал, — могли бы и разговаривать...
Уловив в ее голосе обиду, он остановился. Посмотрел ей прямо в глаза и сказал:
— Просто я еще не совсем научился скрывать свои чувства...
В сердце у Наташи всколыхнулось что-то теплое, но она постаралась принять равнодушный вид, чтобы Заярный не думал, будто его признание трогает ее.
