...Артисты были польские, но пели на русском языке. Старинные, любовно-слащавые романсы не вязались с госпитальной обстановкой. Шокировали обнаженные плечи и спины женщин. Удивляли платья — в блестках, длинные, до полу.
Но бойцы аплодировали, топали, свистели от восторга.
— Крамова, Крамова! — окликнул кто-то Наташу. К ней тянулся человек с повязкой на лбу и трубкой во рту.
— Заярный? — удивилась Наташа.
— Он самый. Потеснитесь, ребята. Проходи сюда! Тебя тоже, оказывается, стукнуло? Опасно? В руку?
Он представил ей офицеров — одинаково одетых, одинаково молодых и веселых, поэтому никого из них она не запомнила.
— Тебе это нравится? — кивая на сцену, спросил Заярный.
— Нет.
— Тогда пошли поболтаем. Ты когда из батальона?
Они вошли в палату, но поговорить не удалось — пришли Соня и Груня. Соня откровенно разглядывала Заярного, не смущаясь, рассказывала ему, как зацепило ее гусеницей. Кокетливо осведомлялась:
— Может быть, это был ваш танк, товарищ гвардии старший лейтенант?
— К счастью, нет. Я штабник.
— А-а...
— Разочарованы?
— Н-нет.
Соня была, как дитя, веселая, чуточку капризная и очень симпатичная.
— Выключите верхний свет и зажгите свечу, — попросил Заярный, — я покажу вам тени. — Состроив что-то из рук, он стал двигать пальцами.
— Ой, собака! — угадывала Соня. — Смотрите, она даже подымает ухо! Ой, опустила! А лапы-то как сгибает! Это изумительно! Приходите к нам каждый вечер.
— Что вы! — шутя возражал Заярный. — Вечером обход. Сама Леля проверяет.
Леля — хирург, капитан медицинской службы — славилась неженской строгостью.
— А мы вас под кровать спрячем, — пообещала Соня. — И одеяло спустим до полу.
— Чудный, чудный этот Андрюшенька, — восторгалась она, когда Заярный ушел. — А уж тактичный, как бог. Делает вид, будто и не замечает, что у меня испорчена фигура.
— Придется тебе после госпиталя ехать в нашу бригаду, — заметила Наташа.
— А я бы не возражала. Да не могу. У меня лейтенантик есть. И люблю я его безумно, честное слово! Заярный, девочки, хороший. И с передовой. Но лично мне он как мужчина ни капелечки не нравится. Худенький, шейка тоненькая. Мальчишечка. А я люблю, чтоб мужчина громадина был, чтоб дух от его силищи захватывало.
Однако, когда приходил Заярный, Соня не видела больше никого и щебетала без умолку.
— Андрюшенька, милый, ну, покажите тени, ну, пожалуйста! — просила она. И когда при свете свечи он начинал свои манипуляции, пищала от восторга: — Это коза! Грандиозно! А это лошадь. Честное слово, лошадь! Как она гарцует! Вы, Андрюшенька, чудо, прелесть!
Однажды вечером в окружении врачей, среди которых была и Леля, в палату вошел начальник госпиталя майор Могилевский.
Заярный сидел, придвинув к Сониной кровати кресло, и, когда Могилевский с Лелей вошли, не попытался, как другие, ускользнуть незаметно, не изобразил на лице ни вины, ни раскаяния. Он только поднялся, приветствуя майора, и остался в палате, хотя, разумеется, знал про неписаный Лелин приказ: в женскую палату мужчинам ходить воспрещается.
— Как дела? Раны заживают? — спросил Могилевский, внимательно разглядывая пальцы Наташиной руки.
— Да уж затянулись, Иван Мироныч. Домой пора, — приподнявшись на подушке, сказала Наташа.
— А это, — Могилевский кивнул на Заярного, — кажется, из вашей бригады офицер?
— Так точно, товарищ майор, — ответил Заярный. — Помощник начальника штаба бригады.
— Моршакова?
— Да.
— Отлично. Вот тебе и попутчик будет, Наташа.
Наташа не могла объяснить почему, но ей всегда казалось, что Заярный относится к ней иронически, несколько свысока. Поэтому ей совсем не хотелось возвращаться из госпиталя вместе с ним.
Могилевский прошел вперед, остановился перед Соней.
— Ну, и что же вы, голуба-душа, молчите, а?
— А что такое, товарищ майор? — виновато и вместе с тем кокетливо опустила Соня глаза, ожидая разноса за присутствие Заярного.
— Как — что? Как — что? — удивился майор. — Награждаетесь орденом Ленина...
— Я? — Глаза Сони округлились, брови поползли вверх. — Орденом Ленина? Вы что-то путаете, товарищ майор.
— Не перебивайте... Да, награждены, о вас пишут в армейской газете. А мы ничего не знаем. Возмутительно! Вот, читайте! — Он извлек из кармана газету и подал ее полусияющей, полуиспуганной Соне.
— Ну-ка, пойдемте отсюда, товарищи, — сказал он, легонько выталкивая из палаты врачей и сестер. — Пусть человек наедине со своей славой побудет.
— Ой, — воскликнула Соня, читая газету, — во понаписали!.. Грандиозно!.. Изумительно!.. — А дочитав, тяжело вздохнула. — Красиво, но враки. Все было совсем-совсем не так...
— Товарищ гвардии старший лейтенант, подайте мне, пожалуйста, газету, — попросила Наташа.
— А может, я почитаю вслух? — предложил Заярный. Взгляды их встретились. В глазах у него — или это показалось? — стояла близкая к мольбе просьба: «Ну, разреши, я почитаю тебе!» Что-то в этом взгляде и встревожило Наташу и обрадовало.
— Хорошо, давайте вслух, — после долгой паузы согласилась она.
Заярный деланно прокашлялся, начал с пафосом:
— «Герои бывают разные...»
— Не надо, товарищ старший лейтенант, смеяться, — Соня вздохнула.
