— ...Гнев, досаду, злость, — продолжал он.
«Ах, гнев, досаду, злость?..» Ей стало обидно и грустно.
— Это хорошо, что не научились, — проговорила она как можно ровнее. — Ладно, идемте. Надо искать попутную машину.
Им повезло. Первый же грузовик, встретившийся им, шел в корпус. Водитель, одетый в телогрейку поверх комбинезона, в резиновых сапогах и выцветшей армейской фуражке, казался гражданским. Он постелил на сиденье в кабине плащ-палатку.
— Так чище.
Заярный влез в кузов. Наташу беспокоило, что ему холодно.
— Можно я дам старшему лейтенанту вашу плащ-палатку? — спросила она шофера. На ходу, открыв дверцу, забросила на кабину плащ-палатку.
— Возьмите! Шофер велел вам передать.
— Ага, спасибо! — Заярный наклонился к стеклу в дверце водителя. — Вообще-то зима чувствуется!
На площади, в центре большого города, машина остановилась.
— Я приехал, — сказал шофер.
Они слезли.
Через площадь сплошным потоком двигались машины. Подчиняясь направлению палочки в руках коротенькой, одетой в белую шубу и серые валенки регулировщицы, они растекались на два потока.
Наташа и Заярный стояли уже четверть часа, а машины все шли и шли беспрерывно, впритирку друг к другу, и никак нельзя было перебежать к столбику с указателями, чтобы посмотреть, в какую же сторону теперь идти.
Улучив момент, Наташа метнулась в узкий промежуток между двумя грузовиками. Но за первым рядом машин двигался второй, такой же сплошной. Наташа растерялась, рванулась назад, однако было уже поздно, она чуть не попала под колеса «студебеккера». Водитель, опустив стекло, свирепо на нее кричал. Наташа шарахнулась в сторону, но и там были машины. Остановившись, они гудели. Хлопали дверцы. Слышались голоса, сердитые, негодующие.
Заярный пробился к Наташе, взял ее за руку.
— Не торопись, приятель, — сказал он ближайшему шоферу. Другого попросил: — Минуточку, друг мой... Стой, я сказал! — крикнул переднему, который уже дал газ. И спокойно перевел Наташу через дорогу. Так, рука в руке, шли они по улицам города. Легко стынущим пальцам раненой Наташиной руки было тепло и уютно в горячей ладони Заярного. «Вот до того дома дойдем, и я вытащу руку», — загадывала она. Но доходили до дома слишком быстро, рука еще не нагрелась. «Ну ладно, вон до того, — разрешала себе Наташа. — Еще до того, крайнего...»
Какой-то солдат из проезжающего мимо грузовика озорно крикнул:
— Эй, Маруся, боишься, что убежит твой милый — держишь его за ручку?!
— А может, это он боится, что отобьют у него дивчину! — возразил другой. Они кричали что-то еще, но машина умчала их голоса. Наташа прошла еще немного, прежде чем стала осторожно высвобождать руку.
«Нет, какая я глупая, — корила она себя. — Пригрела пальцы и иду. А он... что он теперь обо мне думает? И без того плохо ко мне относится... Ну и пусть думает, что хочет...» Но ей совсем не хотелось, чтобы Заярный думал о ней плохо...
На окраине города они встретили манину АХО бригады, доверху нагруженную шинелями, мешками с бельем и гимнастерками. В кабине сидел начальник АХО.
— Не будем его просить насчет кабины, а? — шепнул Заярный.
— Не будем, — кивнула она. Заярный помог ей взобраться в кузов. Навалил на ноги кучу шинелей. Наташе, относившейся после гибели Виктора к одежде презрительно, стало вдруг стыдно, что валенки у нее огромные, разные, продырявленные осколками, что на рукаве телогрейки заплатки, а солдатская шапка сплюснутая и низкая...
В канун ночи, когда батальон должен был перейти границу Германии, майор Клюкин весь день пробыл у танкистов. Во время боя его видели среди десантников, а после, когда танкисты поели и отдохнули, он созвал их в дом, где расположился подъехавший к этому времени штаб.
Светило солнце, было тепло, волновали запахи земли, талого снега, прелых трав. Решили беседовать прямо на улице, у дома.
— Ну, друзья мои, — начал замполит, — сегодня нас ждет особенная ночь: мы вступаем на землю врага. Теперь война пойдет в самом логове фашистского зверя, на его собственной земле. Скоро славные уральские «тридцатьчетверки» пройдут по улицам Берлина, и мы водрузим наше Красное знамя над рейхстагом. Так будет! Я хочу, друзья, чтобы вели себя вы достойно. Долг платежом красен — это так. Гитлеровцы сполна заплатят за страдания нашего и других народов. Но мы, бойцы Красной Армии, не имеем права и никогда не будем поступать так, как поступали гитлеровцы с нашими женщинами, с нашими детьми, с нашими стариками. Мы никогда не были не будем ни бандитами, ни мародерами, ни грабителями, ни теми бесчеловечными солдатами, которые мстят гражданскому населению за деяния его войска. Мы — советские! У нас другая — человеческая, а не звериная мораль. Помните это, мои друзья!
