– Мы были знакомы с детства. Правда, она на какое-то время пропадала. Наверно, семья переезжала. Не знаю. В младших классах это была серая мышка, а потом однажды я случайно встретил её на районе. Она расцвела. Боже, как я влюбился! Знаете, я ходил за ней по пятам, преследовал её, не давал покоя. В какой-то момент я перестал косячить, перестал употреблять наркоту, чтобы быть с ней. Мы говорили ночами напролёт. Эта девушка никогда не осуждала, мирила меня с моими демонами. В общем, я её любил. И потерял.
– Как это случилось?
– Я обещал завязать. И подвёл. Все мои попытки вернуть её пошли прахом. И я кинулся во все тяжкие. – Тамерлан махнул рукой, замолчал и поднял глаза к потолку.
– Что было потом?
– Я позвонил ей. Спустя три года. Из колонии. Сказал, что подал документы на условно-досрочное. Она сказала, что переехала и вышла замуж, ждёт ребёнка. – Тэм покачал головой. – Скажу так – я видел слёзы очень крепких пацанов и сам не раз плакал. Вот такая история. Как у Бунина.
Марина взяла паузу, посмотрела в записную книжку.
– Не смейся, но не всем с ходу может быть понятна разница между СИЗО и колонией. Я вообще думала, что в тюрьме заключённые сидят в камерах.
– Заключённый – это человек, который находится под следствием. Он заключён под стражу и сидит в камере в следственном изоляторе, который ещё называют «тюрьма» или «централ». А в колонии отбывают наказание осуждённые, которые живут в отрядах. Отряд – это та же самая казарма, колония с распорядком и внутренним устройством, почти то же самое, что и военный городок.
– То есть в колонии люди не сидят в камерах?
– Только в штрафном изоляторе. В обычной жизни они относительно свободно перемещаются, по крайней мере в пределах общежития. Никто ни от кого не прячется за решётки. Сотрудники выполняют свою работу так же, как офицеры в армии.
– Теперь понятно. На чём мы остановились?
– В конце концов мне отменили условное осуждение, по совокупности приговоров дали пять лет. В общей сложности в СИЗО я провёл два года с пятнадцати до семнадцати лет. Я не подчинялся администрации, меня запирали в карцер, я выходил, ломал мебель, рвал постельное бельё, снова водворялся в карцер. Это не мера пресечения, это фигня. Несколько суток одиночества. Чтобы добиться своего, я резал предплечья лезвием от бритвы – «вскрывался мойкой». Меня поставили на профилактический учёт как суицидника, наркомана, склонного к нападению на сотрудников, склонного к бунтам и неповиновениям, склонного к побегу…
В дверь постучали, Марина остановила запись. В комнату заглянул парень в массивных наушниках на шее.
– Тэм, там второй блок разогрева пошёл, у тебя полчаса.
Тамерлан жестом попросил помощника выйти и продолжил:
– Я максималист во всём. В криминальный мир я ушёл с головой. Принялся с бешеной скоростью впитывать нормы, правила поведения, уклад и быт русской тюрьмы. Я быстро учился, встал на лидирующие позиции среди малолеток большого северного СИЗО. Я, как молодой волк, матерел и учился ходить на охоту стаей.
– Мне почему-то не по себе, – призналась девушка.
– Мир СИЗО страшный в своём натурализме. Ты становишься по-настоящему публичным человеком.
– То есть как?
– Очень просто. Ты всё делаешь на публику. Ходишь по нужде при всех, спишь при всех, смеёшься и плачешь. Ни на секунду не остаёшься один, не принадлежишь себе. Каждые полчаса в глазок-«волчок» на тебя смотрит неведомый человек по ту сторону железной двери – «робота», внимательный и бесстрастный. Антивандальная камера видеонаблюдения круглосуточно пишет твою жизнь. И сотрудники такие… знаете… Вежливые, но за всем этим чувствуется металл. От них пахло горячим асфальтом. Мне так казалось. Я так и видел, как на заднем дворике они закатывают катком тела неисправимых нарушителей. Я опасался по-настоящему их разозлить.
– Как же ты выдержал там два года? – поёжилась Марина.
– Я привык. В СИЗО мы как будто играли в казаки-разбойники. Не было приговора, не было срока. Всё понарошку. Даже на железнодорожном этапе, когда меня везли в «Столыпине», всё было понарошку. По-настоящему началось в колонии для несовершеннолетних. Можно я буду ходить?
– Ходи, если так тебе удобно, – согласилась журналистка. – Думаю, так будет даже интереснее. На записи будут шаги, голос будет резонировать от стен. Я уже уверена, что наша программа побьёт все рейтинги.
