– Вы станете самой известной радиоведущей, и мы споём дуэтом, – подхватил Тэм. В карантин колонии для несовершеннолетних меня привезли, когда мне шёл восемнадцатый год. Судья дал пять лет. Сейчас я думаю, это Бог дал мне оплеуху и этот срок, чтобы я изменил свою жизнь. А тогда, после двух лет в камере СИЗО, меня пьянила свобода пространства. Во мне было сто восемьдесят пять сантиметров роста и девяносто два килограмма глупости. Я был настроен враждебно, воинственно и непреклонно. Буду отрицать и шатать режим, дождусь совершеннолетия и поеду в колонию общего режима. Добьюсь перевода в строгие условия отбывания наказания, а там, глядишь, срок кончится. Я выйду авторитетным, уважаемым молодым бандитом. В тюрьме обрасту связями. Вот тогда пойдут настоящие дела. Бабки потекут рекой. И мне было наплевать на всех. Сильный должен всё забрать у слабого, потому что сила – абсолютный Бог в тюрьме. И вот просыпаюсь я в карантине малолетки наутро после ночного этапа…
– А почему в карантине? Ты болел?
– Карантин – это помещение, куда попадают все вновь прибывшие. Отряд в миниатюре. Там проводится первичный опрос операми, режимом, воспитателями, медициной, психологами. Это для того, чтобы зэк освоился на новом месте. Так вот, просыпаюсь я в карантине. Смотрю, чисто, красиво, просторно после СИЗО. Одежда чистая, новая. Есть телевизор, наконец-то унитаз в отдельном санузле, поверьте, это важно. Есть даже душ! Ладно, думаю, посмотрим. Приходит сотрудник. Офицер. Не орёт, не угрожает. Улыбается. Говорит такие вещи… Я не знаю… Говорит, что я не зэк, а человек. Что я запутался. Что мне помогут.
Приходит другой сотрудник. Офицер. Говорит, что у них тут осуждённых нет. Я ему: «А КТО ЕСТЬ?» И хохочу. А он спокойно так объясняет, что у них воспитанники, что меня отправят домой по УДО, как только подойдёт срок. И уходит.
Приходит ещё один офицер. Говорит, продолжишь себя вести так, как вёл на СИЗО, запрём в строгие условия, уедешь на общий режим, и будет так, как ты, наверно, мечтаешь. Я думаю, откуда он знает? А если одумаешься, говорит, мы тебе все вместе поможем и с профессией, и с учёбой, и с трудоустройством потом. Будешь ездить раз в неделю за пределы колонии в театр, кино, на футбол, по музеям ходить, в сопровождении сотрудника, конечно. Трудоустроим в колонии, будешь деньги зарабатывать неплохие.
А потом пришла женщина. Психолог. Ты, говорит, о маме подумай. Взрослый парень оставил семью без поддержки. У тебя ещё трое младших. Братик-первоклассник. Мать одна всё на себе тащит. А я матушку люблю искренне, по-настоящему. Я как представил слёзы матери, представил её разочарование, отчаяние, обиду на меня. У нас бедная семья, но не маргинальная. У нас в семье все хорошие люди. Только отец сидел да я.
В общем, произошёл перелом. Конечно, не сразу, постепенно.
Марина кивала, но в её глазах Тэм заметил странный блеск и понял его по-своему. Он перестал ходить, нахмурился, приложил кулак к губам, подбирая слова.
– Я вижу, ты считаешь, что я сочиняю красивую сказку.
– Я ничего такого… – огорчилась девушка.
– Передо мной стоял вполне определённый выбор: либо я остаюсь на «малолетке», либо еду на общий режим, как только стукнет восемнадцать. В колонии я бывал, ездил к отцу на свиданки, слышал о северных зонах от сокамерников по следственному изолятору, это вам не сериал посмотреть, люди отбывают там свою жизнь.
Тамерлан присел к столу, почесал нос.
– Мы ушли в сторону.
– Немного. – Марина нацепила очки.
– В общем, меня оставили в колонии. Вскоре мне исполнилось восемнадцать, как только отучился в местном училище на повара, меня отправили работать в столовую. Я просыпался задолго до команды «подъём», варил кашу, делал всё что нужно, очень быстро, и у меня появилось свободное время.
Тамерлан закрыл глаза.
– Я садился на широкий подоконник в подсобке столовой и смотрел на улицу, на здания общежитий – отрядов, на стадион, покрытый снегом, на голые деревья, на пустой плац, на фигуры сотрудников в окнах дежурной части. Иногда мимо пробегала кошка, вороны сидели на вислых берёзовых ветках. Фонари желтили снег. Ночью в зоне стояла первобытная тишина. Сотрудники, совершающие обход, двигались бесшумно, как дементоры, а я, как узник Азкабана, сидел на своём подоконнике совсем один.
Мне в голову стали приходить мысли. Это было немного странно. Я человек действия, эмоции, у меня в голове одновременно и смерч, и цунами. Каша, короче говоря. И вдруг – мысли! Раньше я не задумывался о будущем, не строил планов, никогда не думал, что будет после. А теперь стал размышлять, попытался заглянуть за забор, ограждающий общество от меня. Я решил… писать треки. Стать знаменитым рэпером. Зарабатывать деньги. Превратить свою жизнь в музыку.
Тэм встал, отвернулся к окну, сложил руки на груди.
– «Снова алый закат сквозь призму решёток.
Я помню начало, но не помню конца своего срока.
И кто-то скажет: «Пять лет дали. Всего-то».
А это 1825 закатов сквозь призму решёток».
