Шепчущая полностью

Разумеется, она права. Как правило, горение не длится так долго, по крайней мере в большинстве случаев. Но если леди Стэнтон умерла насильственной смертью – я молюсь, чтобы не от рук Салли, – то есть вероятность, что её дух ищет человека, с которым смог бы поговорить. Я обязана попытаться. Мама встает, оправляет юбку и говорит, что нет, она не даёт согласия на мою поездку в Бристоль, и я не должна больше об этом упоминать. Я подавляю гнев, потому что знаю, что это ещё не конец.

Я сделаю всё возможное, чтобы очистить имя Салли. Всё что угодно. Даже ослушаюсь маму.

Воскресенье. Мама непреклонна, и отчуждение между нами расползается всё дальше во внешний мир. В церкви так холодно, что мурашки прихожан могли бы звонить в колокола самостоятельно. Двое маленьких мальчиков на передней скамье делают вид, будто курят скатанную в трубочки бумагу. Замерзать до полусмерти, слушая, как гнусный проповедник распинается перед людьми намного достойнее его, не лучший способ провести воскресенье. Во всяком случае, я так считаю. Я почти завидую папе, который до сих пор курирует небольшую группу рабочих в шахте, чтобы они успели всё подготовить к предстоящим работам. Я не знаю, как пережить службу мистера Тейта. Он когда-нибудь перестанет бубнить? Я уверена, что никогда не смогу выкинуть из головы этот заунывный голос или бедную, раздавленную в лепёшку мышь. «Созданья все прекрасны/Велики иль малы»[2]? Не думаю.

Я подтягиваю перчатки и окидываю взглядом собравшихся. Готова поклясться, что все в церкви притихли, когда вошли мы с мамой. Мистер Суитинг скомканно поздоровался, а затем уткнулся в молитвенник, как почти все остальные. Я оглянулась, думая, что увижу Берти Фишера на задней скамье, но его не было. Только миссис Далвич, аптекарша, сидящая на своём обычном месте на передней скамье, повернула голову и кивнула мне. Я скованно улыбнулась в ответ и вдруг с содроганием осознала, что если бы в прошлую субботу, когда мы гуляли вместе, Салли всё-таки запустила бы камнем в её окно, то, скорее всего, леди Стэнтон её бы уволила и сейчас Салли сидела бы здесь, со мной, и сдерживалась, чтобы не смеяться во время пауз в проповеди.

Родных Салли в церкви нет, что неудивительно, учитывая, в каком состоянии была её мама, Анни Хаббард, когда мы чуть ранее заглянули к ней. Знаете, как иногда говорят про людей, что они сломлены? До сегодняшнего дня я не представляла, насколько это точное выражение. Внутри не горел свет, и на наш стук никто не ответил, и тогда мама толкнула заднюю дверь, охнула и бросилась к очагу, в котором едва тлел огонь. В промёрзшем насквозь маленьком домике было так темно и мрачно, что я не сразу поняла, что груда тряпья, которую мама притянула к себе, это Анни – скорчившаяся, словно брошенная марионетка: ниточки гордости и надежды, столько лет помогавшие ей держать спину прямо, были безжалостно перерезаны в один миг. Мама говорит, что Анни Хаббард всегда была красивой женщиной, с такими же рыжими волосами, как у её дочери, но прямыми и гладкими, словно шёлковые нити; когда-то её избирали Майской королевой. С роднёй Салли было весело: они любили подурачиться и посмеяться. Они готовы были отдать последнюю рубашку, если тебе она была нужнее. Я помню, как мы с Салли играли в догонялки, и отец семейства присоединился к нам, а Анни смеялась над чудачествами мужа, держась обеими руками за беременный живот. Но всё это было до несчастья в шахте. После они замкнулись в себе – и вот к чему это привело.

Мама заново затопила очаг, а я прибралась и положила в буфет хлеб и яйца, которые мы принесли. Я не обращала внимания на резкий запах самогона, пропитавший весь дом, и беспрестанное капанье воды из дыры в крыше в подставленное ведро. Мы ушли, пообещав помочь чем можем.

Я не нарушу своё слово. Ни за что.

Викарий продолжает бухтеть.

– Мы должны молиться за тех, кто сбился с прямого пути, – нараспев читает он, и я мысленно закатываю глаза. – Кто бы мог подумать, что в этой маленькой общине затаилось такое зло?

Что?!

Я тут же сажусь прямо. Среди собравшихся проносится шепоток. Я наклоняюсь к маме и шепчу ей на ухо:

– Он говорит о Салли, да? Он прямо утверждает, что она виновна!

Мистер Тейт, повысив голос и с большим жаром, продолжает:

– Пришло время нам объединиться, дабы изгнать зло, отвергнуть тех, кто отрицает закон Божий. Единственный путь к истинному спасению – это молиться всем вместе, обращаться к церкви за наставлением и следовать за праведными. Те, кто отринет наставления, – он обвинительно указывает на собравшихся и проводит пальцем по каждой скамье, пока все стыдливо не сжимаются, – все до единого грешны, как та нечестивая кровожадная девчонка! – Последние два слова он выкрикивает и ударяет ладонью по кафедре.

Чей-то нервический смех быстро сменяется напускным кашлем. Мама берёт меня за руку и сжимает её.

– Боюсь, теперь он в бешенстве, – шепчет она, и сердце у меня радостно трепещет. Возможно, это оттепель.

Я киваю:

– Как дикий зверь, загнанный в угол.

Мама вопросительно смотрит на меня.