Снаружи дом под номером семь почти не отличается от других домов на площади, он тоже красивый, аккуратный и солидный. Но внутри он… необычный.
Я не сразу заметила,
Мистер Блетчли провёл экскурсию: вот здесь – большая приёмная, столовая для званых обедов, за этой дверью – его личные покои, за той – кухня. Он показал внутреннюю уборную и гордо описал новую канализационную систему, не преминув добавить мрачную подробность.
– Этот дом – как и вся площадь – построен на месте старого работного дома, – сообщил он. – Полагаю, у нас удобства раза в три роскошнее, чем те, что были у них, согласна?
Мы поднялись по лестнице на второй этаж, на стены падал мягкий свет газовых ламп в поблёскивающих медных светильниках. Поставив ногу на последнюю ступеньку, я почувствовала себя так, будто шла пешком целый день, и потёрла слипающиеся глаза, подумав при этом, что лампы вдруг потускнели. Я оглянулась назад: в коридоре лампы по-прежнему горели ярко и уютно, но стены впереди были выкрашены в мутные зернистые цвета грозового неба, бушующего моря и сумрачных столетних лесов. Я немного помедлила, ноги отказывались нести меня туда. Когда мы с мистером Блетчли вышли на площадку, мне показалось, что на меня уставились сотни лиц, перекошенные черты которых застыли в немом крике. Приглядевшись, я поняла, что это странные маски, тонкой работы и жуткие на вид, одни украшены бусинами и драгоценными камнями, другие – с выпяченными острыми загнутыми клювами, готовыми заклевать тебя, стоит только отвернуться.
– Предметы искусства, маски, – комментирует мистер Блетчли. – Разве они не чудесны?
Я кивнула: при звуке человеческого голоса меня переполнила нелепая радость.
– Здесь клиенты салона ожидают своей очереди, – мистер Блетчли указывает на мягкие бархатные диваны и стулья, расставленные полукругом слева от нас. – Прялку успели спасти из работного дома, прежде чем его снесли, – продолжает он.
В темноте её непросто разглядеть, но я напрягаю зрение: простое деревянное колесо и педаль; в прошлом этой прялкой пользовались целые поколения женщин и детей, без устали работая, искалывая пальцы в кровь в обмен на стол и ночлег. Заурядный кусок дерева – но у меня от него мурашки по коже, как и от всего дома в целом. А рядом с прялкой было что-то ещё. Я зажмурилась и снова открыла глаза. Что это? Тень? Человек? Ребёнок? Я снова моргнула. Ничего, совсем ничего. Мысленно я отругала себя за то, что выпустила своё же воображение из-под контроля, словно это место недостаточно странное без помощи чьей-либо фантазии.
Рядом с прялкой стоял большой шкаф чёрного дерева. На него падал только тусклый свет от закопчённой лампы, стоящей на маленьком круглом столике с ножками в виде змей. Неудивительно, что мне мерещится всякое; когда глаза наконец привыкли к полумраку, я увидела, что за стеклянными дверцами стоят многочисленные стеклянные банки, полные всякой жути, – экспонаты в формальдегиде, предназначенные только для того, чтобы вселять ужас: поросёнок с двумя головами, крошечная безволосая крыска и тому подобные увечные, неопознаваемые мутанты.
– Зачем? – спрашиваю я, не в силах отвести взгляд от шкафа.
Это были не просто образцы редкостей – полки прогибались под сосудами с безжизненными существами, которые когда-то ползали, летали, бегали и прыгали, а теперь навеки застыли в неподвижности. Твари были приколоты булавками, набиты, приклеены и перевязаны верёвками: какие-то – в естественных позах, другие встретили вечность в совершенно гротескном виде, как, например, котёнок, играющей в крикет с прикреплённой к лапе битой. Видимо, далеко не каждому доводится сохранить достоинство в смерти.
– Ну вот мы и пришли, – говорит мистер Блетчли. Я не сразу поняла, куда именно мы пришли, но потом, присмотревшись к стене, увидела дверь, которую практически невозможно заметить, если не знать о её существовании. – Здесь твоя комната.
Световые пятна запрыгали у меня перед глазами
