Шепчущая полностью

– И твой папа прав! Но для рекламного объявления это недостаточно интригующе.

Рекламного объявления?

– Но не важно! – продолжает щебетать она. – Не бывает так, чтобы всё и сразу. Очень хорошо, всё продумано, хотя тебя стоило бы приодеть во что-то менее… сельское. Ты привезла с собой ещё что-нибудь из одежды?

– Вообще-то это моя ночная сорочка, – говорю я, не успев обдумать её вопрос. У меня с собой только один дорожный мешок с бельём, двумя передниками, драгоценным дневником с карандашом и моим лучшим воскресным платьем. На самом деле это укороченное мамино платье чудесного тёмно-синего оттенка, длинное, приталенное, с кружевным воротником-стойкой и крошечными перламутровыми пуговицами на спине. «Такая безделица – и столько места занимает», – думала я. Если бы оно осталось дома, я могла бы привезти с собой ещё минимум две книги, но мама настояла, чтобы я взяла что-нибудь «на выход».

Экземпляр модного «Домашнего журнала англичанки»[3] остался в моей комнате, и сейчас я жалею, что не могу полистать его. Я деревенская мышь с деревенской одеждой и причёской. Мои передники простецкие, старые и давно вышли из моды; даже моё лучшее воскресное платье не того фасона.

Очень плохо.

– У меня есть очень красивое тёмно-синее платье, – говорю я, чтобы отстоять маму и её немодное ношеное платье. Я сглатываю, надеясь, что таким образом смогу сдержать слёзы. Кому какое дело, что говорит какая-то глупая жительница Лондона, которая точно не скажет ничего дельного о «правильном размере турнюра».

Мисс Ричмонд радостно хлопает в ладоши:

– Звучит великолепно. Позже можно его примерить.

– Э… мисс… Ричмонд? К чему весь этот разговор?

– Пожалуйста, зови меня Сесилия. Мистер Блетчли не объяснил тебе?

Я качаю головой, и Сесилия смеётся, демонстрируя белые, идеально ровные зубки:

– Ох, Маргарет, мне очень стыдно: ты, наверное, сочла меня каким-то чудовищем!

– Нет, что вы, нет, просто я немного…

– …растерялась? Я ничуть не удивлена. Позволь мне объяснить. Ты будешь моей новой ассистенткой, и мы немедленно приступаем к работе.

– Правда?

Рука Сесилии, как змея, обвивает мои плечи:

– Конечно, правда, моя дорогая. Я о тебе наслышана; с моим мастерством и твоим уникальным талантом мы вдвоём создадим нечто умопомрачительное.

В свою комнату я вернулась с ощущением, будто проглотила что-то твёрдое и ледяное. Значит, мама права! Предатель Блетчли заманил меня сюда под ложным предлогом, не из чувства долга перед семьёй или желания позаботиться обо мне, но ради того, чтобы использовать мои навыки в своих целях! Как он смеет?! Как мне это вынести?!

В итоге я засыпаю, сильная усталость валит с ног. Когда поздним утром я просыпаюсь, ощущение, что тебя предали, никуда не исчезает. Я сижу, погружённая в дурное настроение, когда миссис Моррис, экономка – приземистая женщина, грузная, как шкаф для посуды, и такая же любезная, предлагает мне позавтракать на кухне, потому что общий завтрак я пропустила.

– Если хочешь ещё чаю, наливай себе сама, – говорит она. – Не стой с деловым видом в ожидании, пока я тебе налью, если не хочешь к Рождеству высохнуть, как верблюжий горб.

Это максимальное дружелюбие, на какое она способна, но я не в обиде. Мне нравится здесь, внизу, на кухне. Тут намного спокойнее, чем в остальном доме, где изящество перемежается с тщательно выверенным ужасом. По дороге вниз я остановилась, чтобы ещё раз взглянуть на фотографии. Сегодня они выглядят совершенно обычно; наверное, блики мне просто почудились. Может, это было просто отражение ламп на лестничной площадке.

На кухне над огромной чёрной чугунной плитой с двумя раздельными духовыми шкафами висят на крюках медные горшки. По словам миссис Моррис, здесь вечно что-то бурлит: сегодня утром это каша, которую мне сказано положить себе в миску, а днём будет суп; здесь чайник всегда готов вскипеть, а утюг – нагреться, прежде чем испустить клубы плотного пара над простынями, недавно просушенными на стойке.

Я провожу пальцем по кухонному столу, он большой, прочный и старый – гигантская версия того, который у нас дома. От тоски по дому мне становится больно, хотя со времени моего отъезда прошли только сутки. Хорошо бы оставаться здесь, на кухне, до тех пор, пока не смогу уйти, не важно куда.

У миссис Моррис есть помощница Дотти, служанка на все руки; неудивительно, что она худая, как жердь, а ростом ниже меня: она работает сверх всякой меры. Кажется, Дотти выполняет все дела по дому, включая готовку – и всё под бдительным надзором миссис Моррис. Мне приятно, что здесь есть кто-то моего возраста, но Дотти смотрит на меня так, будто у меня две головы. Не думаю, что я ей нравлюсь.

Звенит колокольчик, и Дотти вздрагивает. Миссис Моррис цокает языком.