Шепчущая полностью

На следующий день я просыпаюсь до рассвета, с больной головой. В окно я вижу, как непроглядно-чёрное небо постепенно подёргивается серым со светло-рыжими нотками оттенком утра – недолгий миг надежды, прежде чем в воздухе разливается предчувствие дождя и всё вокруг вновь становится пепельным.

Я не знаю, что делать. Я едва помню собственное имя – настолько мне тяжко от нехватки сна. Что произошло, когда я коснулась прялки? Что мистер Тейт делал в этом доме? И почему мистер Блетчли так расстроился?

У меня нет времени разбираться с этим.

Завтра ночью я должна связаться с предполагаемой жертвой Салли – леди Стэнтон, чтобы она сообщила почтенному собранию, что её однозначно не убивали и что Салли просто невинная жертва обстоятельств. Мой первоначальный оптимизм иссякает, причём быстро. Даже если я смогу убедить всех присутствующих в том, что Салли невиновна, слово спиритов – не важно, настоящих или фиктивных – вряд ли будет иметь какой-то вес в суде, и мне остаётся только надеяться, что мы пробудим в умах людей достаточно сомнений, чтобы добиться дальнейшего расследования. План, мягко говоря, далёкий от блестящего, но другого у нас нет.

Я брызгаю себе в лицо холодной водой из умывальника, ледяные иглы вонзаются мне в кожу, и я просыпаюсь окончательно. Звуки снаружи, шум… чего? Дождя? Града? Я прижимаюсь лицом к стеклу, но хоть небо и предвещает дождь, оно ещё не разрешилось от бремени.

Треск.

Длинная неровная трещина разбегается по стеклу. Я рывком поднимаю раму, высовываю голову наружу – и тут же мне в висок прилетает камень.

– Ай! – кричу я. – Кто это?! Прекратите!

Я смотрю вниз. Площадь почти пуста, если не считать мужчины, который нагружает тачку лошадиным навозом, и парочки извозчиков. И ещё кто-то стоит у закрытых ворот сада и машет мне, театрально показывая на задний двор моего дома. С высоты кажется, будто он подвешен на ниточках, как марионетка в кукольном театре.

Но это не марионетка.

Это Амброуз.

Я мчусь вниз. Мы встречаемся у чёрного хода, между кухней и флигелем, аромат пекущегося хлеба смешивается здесь с запахом свежего лошадиного навоза. Я бросаюсь Амброузу на шею.

– Ох! Тише, старушка! – говорит он.

Я не могу отпустить его; я должна рассказать ему всё, совсем всё, прямо сейчас.

– Поверить не могу, что ты здесь, – тараторю я. – Я столько должна тебе рассказать, у меня есть план… мы якобы проведём спиритический сеанс и… кстати, ты что-нибудь слышал о «Благочестивых»? Потому что, кажется, они меня преследуют… Нет?.. В общем, я, Сесилия и Оти представим всё так, будто вызвали дух леди Стэнтон, и скажем всем, что Салли невиновна, и тогда им придётся её отпустить – им точно придётся её отпустить. Так и будет, правда? Они всему поверят, и тогда её отпустят. – Я замолкаю, у меня иссякают слова. Я снова обнимаю Амброуза, шелковистая ткань его пиджака приятно холодит моё уставшее лицо. – Они не поверят… или поверят? – бормочу я. – Ничего не выйдет. – Рыдание рвётся у меня из груди. – Ты отнёс ей письмо. Спасибо тебе. Она ответила, но Дотти случайно уронила письмо в камин, случайно, я думаю, и я прочитала только половину, но всё равно спасибо тебе, – говорю я между всхлипываниями.

Амброуз кладёт руки мне на плечи, отстраняет меня:

– Послушай, Пегги, – он умолкает, и я перевожу взгляд с его нарядной одежды – яблочно-зелёный пиджак, лимонный жилет, вишнёвый галстук – на лицо. На виске я вижу синяк, наливающийся зелёным и лиловым на фоне пергаментно-бледной кожи.

– Ох, Амброуз… кто это сделал?

– Не обращай внимания, это не страшно.

Слеза катится по его щеке, и мне кажется, что моё сердце сжимают, словно губку для мытья посуды.

– Это Блетчли тебя ударил? – спрашиваю я.

– О боже, нет, он бы никогда этого не сделал, – Амброуз берёт мои руки в свои. – Уже поздно, Пег. – Его слова похожи на пощёчину.

– Что? Что поздно? – нервно спрашиваю я.

– Суд над Салли уже состоялся. Вчера, – он смотрит на меня и вытирает глаза тыльной стороной ладони. – Её признали виновной, Пег. Сказали, что Салли убийца. Процесс был закрытый. У Салли не было защитника. Она призналась, Пегги. Сказала, что сделала это. Всё кончено. Салли повесят.

Вкус рвоты обжигает мне гортань, меня снова тошнит, и в желудке остаётся только горькая желчь.

– Она не могла признаться, не могла! – Я опускаюсь на землю, и гравий вгрызается мне в ноги.

Амброуз даёт мне платок, чтобы я вытерла рот, и отмахивается, когда я протягиваю его обратно.

– Как? Как он допустил это?!

– Ты о Блетчли? – Амброуз пожимает плечами и аккуратно прислоняется к садовому катку, который стоит у стены флигеля. – Он не настолько влиятельный, каким любит себя изображать. В сфере уголовного права у него нет никакой власти. Он приходил ко мне вчера, поздно вечером. Он конченый человек, Пегги. Он говорит, что больше не будет давать сеансы.

– Что?! Нет! В смысле – откуда ему вообще знать? Подожди, пока я спрошу у него! Что за нелепый… – я не договариваю. Меня осеняет. – Вчера здесь был Тейт. Блетчли очень расстроился. Наверняка это было до того, как он приходил к тебе.