На остановке я заскочила в первый попавшийся автобус, и уже там меня по-настоящему с ног до головы окутала жгучая боль.
С того дня прошла целая неделя. После всего случившегося я взяла отпуск на целый месяц. Так вообще-то не делается, но мне пришлось поставить ультиматум: или время на отдых или увольнение. Михаил пошел на встречу. Чувство вины, видимо, одно из самых сильных. Сколько бы времени ни прошло, его ничем не вытравить из себя. Когда я рассказала руководителю центра о том, каким эмоциональным потрясением для меня стали последние недели, он вдруг сделался крохотным и беззащитным, ведь это – вроде как его заслуга.
– Послушайте, вы ни в чем не виноваты. Я бы все равно влезла в это расследование. Не будьте к себе строги. Мне нужно время на восстановление. В конечном счете, все будет хорошо, обещаю вам, – заверила я его во время нашего разговора.
Эд полностью погрузился в грядущую выставку и занимался последними приготовлениями перед ней. Брат вовсе не лишен эмпатии, особенно, по отношению ко мне, но он уважает меня и, когда я говорю «мне нужно время», он его беспрекословно дает, оставляя под моей дверью на завтрак горячий чай, а на ужин всякую еду из доставки.
Ни на чьи звонки я не отвечала, ведь мой выключенный телефон одиноко валялся где-то на столе. Перед тем, как отключиться от реальности, у меня хватило сил написать всем ребятам из группы и Лилии, кто убил Филиппа, и попросить их быть осторожными. Эд сообщил Лео, что я жива, но временно не готова к общению. Еще брату пришлось поговорить с родителями, за что он долго и очень громко ругался, стоя у моей комнаты: «Ты не могла хотя бы их предупредить, что собираешься стать затворником, чтоб они не трезвонили мне?». У меня не нашлось слов, чтобы хоть как-то себя оправдать.
После возвращения от Лолы у меня случилась паническая атака, а затем наступила полнейшая апатия. Обработав все кровоточащие ссадины и выпив обезболивающих таблеток, я скрылась от окружающего мира в комнате и, закутавшись в одеяло, лежала целые сутки без сна, при этом ни о чем не думая. Каждая мысль обжигала огнем сознание, и прячась от этой агонии, я все больше забывалась. Словно бы мой разум сидел за рулем грузовичка и увозил меня все дальше и дальше от плохих событий. Все оставалось позади: болезнь брата, переезд родителей, переживания от предательства друзей, не захотевших иметь со мной дел, одиночество, преследующее даже в толпе, пациенты, которым не смогла помочь и убийство, правду о котором скрыла. Будь у меня одно желание, я бы попросила: пусть мой разум никогда не вернет меня к настоящей жизни.
Но он вернул. Через пять дней я проснулась с полным осознанием всего, что произошло. Каждая клеточка тела сопротивлялась и не хотела впускать в себя правду о случившемся с Филиппом. Это, как каша, которой в детстве тебя насильно пытаются накормить. Ты крутишь головой, сопротивляешься, машешь ногами, брыкаешься, отбиваешься руками, бросаешь ложку в стену и опрокидываешь на стол тарелку, но запах и вкус каши все равно успевает проникнуть в твое подсознание и остаться там навсегда.
У меня было время подумать о том, что сделала Лола. Оставлять это безнаказанным недопустимо, но после того, как она доверилась мне, честно рассказав обо всем, я чувствовала себя паршиво. Не желала ей ни капли зла и понимала, что именно с ней произошло. Светлана оказалась права, когда сказала, что я – не судья и не палач. Теперь нужно все сделать правильно.
Когда я вернулась в реальность, то сразу позвонила Леониду. Он назначил на сегодня встречу в каком-то ресторане. Эд все утро бегал вокруг шкафа, заставляя меня примерять то одно платье, то другое, на что я лишь отмахивалась. На мой вопрос, для чего он устраивает это, следователь ответил, что хоть раз хочет закончить наш разговор.
Ровно в семь вечера я подъехала по адресу, указанному в смс. Он уже ждал меня внутри: весь при параде, в деловом костюме с галстуком и начищенными до блеска туфлями. Мне же на этот раз нечего ему противопоставить: ни грамма макияжа и поношенная одежда свободного кроя. Мы были не похожи сами на себя и стеснялись этого, неловко переминаясь друг перед другом с ноги на ногу. Ситуацию спас подошедший официант, проводивший нас к заранее забронированному Леонидом столику. Мы молча сели на противоположных краях стола и уткнулись в принесенные меню, каждый в свое. А потом, как бывает, в кино, случайно одновременно подняли голову.
– Я уже выбрал, а ты? – спросил он, не отводя гипнотический взгляд.
– Думаю, да.
Лео нажал на кнопку вызова официанта.
– Готовы сделать заказ? – спросил молодой юноша, который сразу напомнил мне о Лоле.
Он заказал блюда с труднопроизносимыми названиями, которые просто невозможно запомнить и повторить с первой попытки.
– А мне карбонару и мохито, – озвучила я свой заказ.
– Хотел купить тебе цветы, – с некоей робостью в голосе начал Лео, – но Эд посоветовал не делать этого.
– А зачем цветы? Мы что ли на свидании?
Он заметно нервничал и не знал, что ответить. Спасу Лео, пока он не треснул от задумчивости.