– Ну что вы, в самом деле! – не выдержала Минская, которая сидела молча, заложив нога на ногу, и ждала, что хоть кто-то обратит на неё внимание. Она переживала кризис популярности, так как её прекрасные ноги никого уже не волновали. К ним привыкли, как к части школьного интерьера.
– Да никакой это не брат, – сказал Сокол. – Это её внебрачный сын.
– Какой по счёту? – подхватил Зелинский.
– Ну началось! – закатила глаза Ройтманша, которая всё ещё не разговаривала с Кучером, хотя он принёс ей в подарок духи. – Давайте уже к столу, что ли. А то скучно уже тут с вами. Жуёте одну и ту же жвачку.
Её предложение было встречено с воодушевлением.
– Пора жрачку на стол ставить! Брюхо уже свело от голода, – простонал Чебурек.
Прыткова резво вскочила с места и побежала на кухню выносить блюда к столу. За ней последовали и другие.
– И правда, лучше пожевать чего-нибудь съедобненького, чем пережёвывать одни и те же домыслы, – согласился Зелинский и уволок Кошелеву.
– Да отстань ты! – сопротивлялась она, нехотя усаживаясь рядом с ним.
Все явно оживились. Комната наполнилась праздничной суетой. Запах копчёностей и домашних блюд веселил и возбуждал предвкушением пиршества.
В дверь позвонили.
– Это ещё кто? – спросила Прыткова, прибежав с кухни.
– Грехова! – выпалил Сокол.
Все грохнули.
– Так открывать или нет? – Прыткова ждала, готовая рвануть к двери.
– Беги открывай, – дала добро Феля.
Прыткова не мешкая помчалась в коридор. Послышался звук открывающейся двери.
На пороге появилась Янка Гаусс с букетиком полевых цветов.
– О! Кофейня! Ты чего так поздно? – посыпалось со всех сторон.
– Да не поздно она. В самый раз к столу, – схохмил Сокол, намекая на плотную комплекцию круглой отличницы.
Стол уже был действительно накрыт. Солёная рыбка, огурчики, колбаска, оливье, селёдка под шубой, даже фаршмак и в придачу пирожки домашней выпечки.
– Подсаживайся сюда, – позвала Янку Феля. – Тут как раз ещё одно место возле меня. Ты чего задержалась?
Янкины и без того всегда красные щёки вспыхнули обличительным румянцем. Феля моментально смекнула, в чём причина Янкиного опоздания.
– Это он тебе цветы подарил? – зашептала она, когда Янка плюхнулась на стул рядом с ней.
Янка кивнула. Феля игриво покосилась на цветы. О Янкином романе с водителем троллейбуса многие уже были наслышаны.
– Ну, давай, наваливай, – пододвинула она Янке селёдку под шубой и пирожки.
– Как много у вас тут всего! Так и растолстеть немудрено, – пропела Кошелева, откусывая пирожок. – С картошкой! Мои любимые. – Откусив ещё один малюсенький кусочек, она отодвинула пирожок на край тарелки.
– Лизуньчик, кто-кто, а ты не должна волноваться за свою талию, – мурлыкал Зелинский, накладывая в тарелку оливье. – М-м-м! Вкусно! Кто настриг?
– Фелина мама, – откликнулся Фащ. – Риточка, положить тебе?
– Не надо, сама возьму.
– Ну почему ты никогда не позволяешь ему за собой поухаживать? – вмешался Зелинский. – Вот бери пример с Лизуньчика. Она на меня плевала с десятого этажа, но от ухаживаний никогда ещё не отказывалась. Да, Лизуньчик?
Кошелева хихикнула.
– Вообще, люди, вы слишком придирчивы и любопытны, – продолжал Зелинский, наслаждаясь оливье. – Ну вот что вы тут решаете весь вечер?
– Мы решаем, кто Грехова – грешница или праведница, – ответил Сокол, жуя пирожок. – А у меня с капустой оказался! Тоже вкусно.
– Кто Грехова… – протянул Зелинский. – Вас всех этот вопрос почему-то ужасно интересует.
– А тебя что, не интересует? – спросила Феля, накалывая копчёную колбасу на вилку.
– А меня, Офелия, это не интересует. Потому что грешник и праведник – это две стороны одной медали. И даже если Грехова пока что праведница, то со временем станет грешницей.
– А если она уже грешница? – поинтересовался Кучер, за что немедленно схватил подзатыльник от Ройтманши.
– А если она уже грешница, то, попав в нашу честную компанию, сразу станет праведницей.
– Ой, это почему же ещё? – игриво спросила Кошелева.
– А потому, Лизок, что ты её растлишь своим праведным поведением, а дурной пример, как ты сама понимаешь, заразителен.
– Ну сколько можно! Оставьте уже эту Грехову в покое! – не выдержала Ритка. – Мы что, пришли сюда Грехову обсуждать или отмечать Восьмое марта? Феля, врубай музыку!
Феля вопросительно посмотрела на остальных. Никто Ритку не поддержал.
– Ну как хотите, – чуть обиженно сказала Ритка и принялась за фаршмак. – А фаршмак, между прочим, моя мама сделала.
– Фаршмак что надо, – подтвердил Фащ, потянувшись за второй порцией.
Феля всё-таки включила музыку, но никто на это не отреагировал. Только Фащ сделал робкую попытку пригласить Ритку, но она так зыркнула на него, что он быстро сел на место.
– Лизок, да не напрягайся ты так! – с усмешкой приговаривал Зелинский, отбивая такт вилкой. – Я тебя не собираюсь приглашать на танец. Нет ничего хуже напряжённой партнёрши. Мы, Лизок, танцевать не будем. Мы, Лизок, будем сегодня читать.
– Читать? – оживились все. – Что читать?
– А вот это мы сейчас решим. Офелия, у тебя, говорят, хорошая библиотека.
– Положим, – настороженно ответила Феля.
