Школьный двор полностью

– А что бы ты посоветовала нам почитать в этот дамский вечер?

– Не поняла.

– Как бы тебе это объяснить. Понимаешь, праздник сегодня такой… женский, а всё, что связано с женщиной, кроме Клары Цеткин, конечно, овеяно романтическим ореолом. Понимаешь, да?

– Ну? Короче.

– Если совсем коротко, то есть ли у тебя что-то такое… в тему?

– В нашей библиотеке только классическая литература, – строго сказала Феля.

– Да кто бы сомневался! В таком приличном доме другой литературы и быть не может. Да и мы бы не стали читать здесь сегодня какие-то подпольные сомнительные бульварные романчики. Правда, Лизок?

– Да отстань ты, – отмахнулась Кошелева.

– Так вот, Офелия, нет ли у тебя в твоих библиотечных закромах чего-то такого… классического? По теме, разумеется. – Зелинский хитро прищурился.

У Фели забегали глазки.

– Я так и думал. Ты уже просветилась в отсутствие родителей. Дай мне угадать. – Он прикрыл глаза ладонью. – Догадался! «Декамерон»!

У Фели челюсть отвисла.

– И не спрашивай, Офелия, откуда я знаю. Знать – это свойство моего организма.

– При чём тут организм?

– Очень даже причём. И тому есть множество примеров в литературе, в том числе классической. Но это уже не по теме. А вот сегодня почему бы нам с тобой не просветить присутствующих и не поднять их общеобразовательный уровень чтением прекрасного романа? Смотри, танцы уже не актуальны, мы переросли эти забавы. Грехова себя исчерпала, по крайней мере, на сегодня. А у тебя в библиотеке столько интересного! Не будешь же ты, как скупой рыцарь, сидеть на своих богатствах, не желая разделить с друзьями радость приобщения к золотому фонду мировой литературы? Почему бы всем нам не почитать здесь дружно за столом то, что являлось источником интеллектуального наслаждения стольких поколений, включая некоторых родителей и даже учителей?

Феля хихикнула.

– Рад, что ты разделяешь мой ход мыслей. Давай тащи сюда свои богатства, Офелия, будем наслаждаться все вместе.

Феля взглянула на часы:

– Предки приходят в девять. У нас есть два часа.

– Люблю точность, особенно в женщинах. Два часа – это прекрасно. Вполне хватит для затравки.

Феля встала из-за стола и через пару минут вынесла из отцовского кабинета прекрасно изданного «Декамерона». Раздались возгласы восхищения.

– Это почти что запретный плод, – изрёк Зелинский, вращая в руках изящное издание. – Предупреждаю заранее, кто не хочет ступить на стезю разного рода осложнений, типа нахлынувших внутренних противоречий и тому подобного, может углубиться в поедание не запретных плодов кулинарии. Итак, все готовы? Ну-с, приступим.

Он раскрыл книгу и начал читать, как заправский чтец. Никто из присутствующих и не подозревал в нём подобного артистизма.

– С моей ранней молодости и по сю пору я был воспламенен через меру высокою, благородною любовью, более, чем, казалось бы, приличествовало моему низменному положению, если б я хотел о том рассказать; и хотя знающие люди, до сведения которых это доходило, хвалили и ценили меня за то, тем не менее любовь заставила меня претерпевать многое, не от жестокости любимой женщины, а от излишней горячности духа… Это прямо про меня и про тебя, жестокий Лизок… – Кошелева пожала плечами. Зелинский продолжил и, дойдя до части о прелестных дамах, воскликнул: – О, а вот и про нашу Грехову! Связанные волею, капризами, приказаниями отцов, матерей, братьев и мужей, они большую часть времени проводят в тесной замкнутости своих покоев и, сидя почти без дела, желая и не желая в одно и то же время, питают различные мысли, которые не могут же быть всегда веселыми.

– Почему обязательно про Грехову? Она, между прочим, не сидит без дела. Она учится хорошо, – вспыхнула Ритка.

– Ну мы же не можем сравнивать всё буквально, – вступилась Янка Гаусс. – Тогда было такое время, сейчас другое, а родители всегда вели себя одинаково.

– Правильно, Яночка, – улыбнулся Зелинский. – Это больше даже про тебя, чем про Грехову.

Янка стала пунцовой.

Комментарии Зелинского неожиданно поставили знак равенства между героями «Декамерона» и присутствующими. Никто и не представлял себе, что произведение, написанное в XIV веке, может быть таким современным в плане проблематики. Становилось всё занятнее и занятнее. Зелинский, который был явно знаком с текстом и проработал его не раз, читал выборочно, иногда даже в лицах, и это было поинтереснее любого спектакля.