Я никогда не оставалась в темноте. Прежде чем зайти в ванную, я протягивала руку и включала свет и только потом переступала порог. Мы с Кириллом часто ругались из-за этого. Он спрашивал, почему я вечно оставляю после себя свет на кухне. Я объясняла. Он отвечал, что все понимает, но счета за электричество огромные. Я вспоминала, как то же самое говорила мама. Я перестала спорить, говорила, что забываю и в следующий раз обязательно выключу, но снова этого не делала. Потому что, если выключить свет в комнате, из которой уходишь, придется уходить в темноте, повернуться к ней спиной. Я знала, что в темноте никого нет, но не могла полностью в это поверить. В один из вторников Юлианна не возвращалась допоздна, была почти полночь, и я решила проверить, сколько смогу продержаться без света в пустой квартире. Я закрыла окно в своей комнате, чтобы тишина наслоилась на темноту и она стала гуще, вышла в коридор, включила на телефоне таймер, убрала его в карман фиолетовых треников, чтобы не подсвечивал, и выключила свет. Захотелось прислониться к стене, чтобы чувствовать себя безопасно хотя бы с одной стороны, но я не стала. У меня не было рук, лица, и меня самой не было, зато что-то было вокруг, и оно приближалось. Что-то дернуло меня за волосы, тронуло за лодыжку, сдавило горло. Я заставила себя сделать несколько шагов вперед, но как будто уперлась в стену, я не могла идти дальше, потому что дальше могло быть все что угодно, обрыв, открытый колодец, яма с говном, я же не вижу, я ничего не вижу, я ничего не вижу. Я включила свет. Ощущение чьего-то присутствия осталось. Я осмотрелась, заглянула за куртки, висевшие на вешалке, открыла двери в свою комнату, в ванную и на кухню и включила везде свет. Очень хотелось, чтобы Юлианна поскорее пришла. Я сидела на кухне с ноутбуком и на полную громкость смотрела интервью с актером, уехавшим в Берлин, он говорил, что скоро премьера первого спектакля по его пьесе, я погуглила, сколько ему лет, оказалось – двадцать четыре. Вот блин. Я успокоилась, только когда услышала шебуршание ключа, поздоровалась с Юлианной, получила свою улыбку и пошла спать.
Это не очень этично, сказала она, но мы с тобой как бы свои.
Юлианна повернулась на меня, у нее в руке был большой, цельный, с металлической ручкой нож, кажется, японский, она ими очень гордилась, целый набор, большие и маленькие, сама их натачивала. Я подумала: она давно знает про диктофон и вообще про все знает. Сейчас Юлианна сверкнет, превратится в большую птицу и зарежет меня. Она отложила нож и высыпала овощи на разогретую сковородку. Они зашипели, отдавая воду.
Давно у тебя такие фобии?
Я хотела сказать: не такая уж это и фобия, а лет ей столько же, сколько мне. У Юлианны я послушно выключала за собой свет, потому что не готова была отвечать на вопросы и спорить. Я щелкала выключателем и бежала, иногда – пятилась задом, оставаясь к темноте лицом. Что-то подгоняло меня, и я не могла сопротивляться, темнота выдавливала меня, как остатки зубной пасты из упаковки.
Я сказала: «Вроде бы с детства» – и сразу пожалела, нужно было дальше все отрицать, как там учат, пятьдесят первая – и молчок.
А помнишь, когда именно началось?
Я не была уверена, что хороший психолог может вот так, без запроса, что-то советовать, и вообще что-то советовать, но никто и не говорил мне, что Юлианна – хороший психолог, она была просто теткой в полосатых штанах, которая пугала и успокаивала меня, теткой, под боком у которой мне иногда хотелось уснуть, а еще услышать от нее, что, как и когда мне делать, конкретно, по пунктам, раз уж не знает мама, то, может, знает она, и я почувствовала, что это вот-вот случится – мне дадут инструкцию. Поэтому я втянулась.
Не помню, я долго спала с родителями в одной комнате, и не было особо повода одной в темноте оставаться, а когда своя появилась, уже это было, сказала я.