Каждый день рождения мама говорила мне: «Ты когда родилась, Верун, была девять баллов по Апгар, и акушерка сказала: у вас девушка с характером». Оказалось, шкала Апгар измеряет не только качество младенцев, но и еду, которую я ем, мое отражение, тексты, которые я пишу, и секс тоже. Я боялась шести и семи, но еще больше – восьми или восьми с половиной, меня устраивали только девять баллов. Хороший секс, приносящий мне удовольствие, – не тот, во время которого я кончила, для этого есть мастурбация, хороший – тот, после которого я чувствую себя безопаснее. Я следую закону, а значит, защищена им. Трава сохнет, если долго нет дождей. Машины загрязняют воздух. Консервы хранятся годами. В хороших отношениях часто и громко трахаются. Отношения без страсти – это отношения родителей, не только моих, а родителей вообще. Это то, над чем шутят в ситкомах по ТНТ и в книжечке «1001 анекдот», которая лежит в деревянном дачном туалете. Это увядание, безнадега и смерть, это прошлое. Руку защекотало. Мошек в комнате было много, они вылуплялись на засохших ромашках, которые давно пора было выбросить. Дачный туалет кишел мухами. Я ненавидела его, а заодно и дачу, я представляла, как муха залетает в меня и мечется в прямой кишке, откладывает там яйца, поэтому могла неделю не ходить по-большому и никому не говорила об этом, а пи́сать ходила к кусту жимолости. Кроме туалета, на даче была электрическая мухобойка. Я ловила муху в клетку, нажимала на кнопку, которая подавала легкий разряд тока, шел дым, и пахло жареным, будто папа наконец приехал забирать меня домой, к маме, и делает мясо на мангале. Я довольная несла муху дедушке, крича: «Смотри, шашлык», и дедушка не боялся брать ее двумя пальцами, шевелил усами, притворялся, что жует. Я дернула рукой, мошка пролетела перед моим лицом. Смогу я в своей новой жизни отделить секс от отношений, сделать его физическим, уравнять с едой или горячей ванной?
Иконку огонька в своем телефоне я видела впервые, и он меня пугал: непонятно, как заработать тиндер-девятку, я никогда таким не занималась. Я выбирала между селфи, на котором я широко улыбаюсь и держу еще свежие ромашки, и селфи, на котором я серьезная, с бордовыми губами, смотрю прямо в камеру. Я загрузила оба, но серьезное – первым, написала: «Пишу, гуляю, много думаю» и стала свайпать. Совсем не страшно, даже привычно, почти как дышать в лицо темноте, почти как читать одну и ту же новость, написанную десятью разными журналистами, чтобы найти самую жуткую формулировку, почти как вести на поводке большую мускулистую собаку и продолжать верить, что это ты решаешь, куда вы дальше повернете.
Знакомое лицо.
Я свайпнула вправо, огонек из приложения переместился между ребер, сердце стало тяжелым, я лежала на животе и примагничивалась к матрасу, будто там, под кроватью, была вторая часть магнитной застежки, на завтра много работы, нужно дописать несколько сцен, и как же будет хорошо, если утром я увижу уведомление, удастся улизнуть, потренироваться, первая встреча будет случайностью: «Просто ор, что мы с тобой годами встретиться не можем и в Тиндере пересеклись, это судьба, пойдем пить кофе», если поставить будильник на девять, девять двадцать и девять тридцать, я посплю шесть с половиной часов и встану к десяти.
Мы вместе пошли в первый класс – у меня были огромные банты и розовые туфли на два размера больше, а его побрили практически налысо, наши родители ездили к озеру на майских и созванивались, чтобы обсудить, где лучше переобуть машину к зиме, наши собаки были сестрами, и еда одинаково застревала у них в бородах, но после школы я уехала, а он остался, чтобы потом, спустя пять лет, все перевернулось и он уехал, а я осталась, а теперь мы оба были здесь, на месте, и оба задумывались, точно ли нам тут место, и Коля сидел передо мной, пил вторую чашку за полчаса и говорил: «Как же я скучал по хорошему фильтру». Коля вернулся. Мы говорили о том, без чего не могли начать говорить о другом. О том, как страшно вслух называть суммы, которые он потратил в феврале на билеты. О том, что оформить генеральную доверенность на мать так и не получилось – все нотариусы были заняты на несколько дней вперед. О том, как в чемодане оказались неожиданные бесполезные вещи: подушка, нераспакованный пазл с постером «Челюстей», моток скотча, а ожидаемых и полезных – теплых носков, привычных таблеток от живота, ртутного градусника – не оказалось. И о том, как долго пограничник задавал вопросы про Колину работу, чтобы в итоге не выдержать головоломки и напрямую спросить, считает ли он себя айтишником, – пограничнику было велено считать только таких уезжающих.
Надо все сделать по-человечески, если уж сваливать. У меня много товарищей вернулось, сказал Коля.
Я подчеркнула двумя линиями непривычное «товарищей», от него приятно пахло, как от костра, который только что потух, а до этого долго-долго горел, потому что его разжигали со знанием дела. Я и не помнила, что Коля такой.
Но, честно говоря, сваливать уже не очень хочется.
Ничего же не изменилось, почему теперь не хочется?