Господи, Вера, ты, главное, будь аккуратнее, сказала она, а я вспомнила случай с качелями и подумала, что так было всегда: для мамы весь опыт мира – это потенциально мой опыт. Все, что произошло с кем-нибудь, может произойти и со мной. Наверное, я воспринимаю себя так же. Хотелось еще поговорить о Вере.
Я не принимаю никакие таблетки, мам.
Такое горе. Надо маме ее позвонить, у меня где-то был телефон…
Зачем?
Ну как это, ответила мама и замолчала. Ладони закололо от мысли, что мы с мамой – один человек и я отчитала ее, как несколько дней назад отчитала сама себя от лица Коли. Мне хотелось наброситься, прижать ее и понять, что она чувствует на самом деле. Я долго говорила о том, что впустую проявлять сочувствие бессмысленно, если уж помогать, то надо помогать нормально, вещественно – деньгами, например, но сейчас, когда похороны прошли, зачем ей уже деньги, Соню, кстати, кремировали, сожгли, потому что это дешевле. Мама слушала, потом молчала, а потом вдруг сказала:
Сонька всегда крепенькая была. Ты белая такая, даже желтая, я тебя однажды из-за этого повела печень проверять, испугалась, а врач говорит: все нормально с печенью, просто такой у вас желтый ребенок. А Сонька была розовой и ела за двоих, ты помнишь? Ночевала у нас, я вам накладываю, она свою порцию съедает и твоей половину, а через час слышу топот, выглядывает: есть у вас еще что-нибудь покушать? Отца это раздражало нашего, он говорил, своих детей кормить надо.
Каких детей?
Ну тебя… Это он так говорил просто.
Понятно.
Мы тебя к бабке водили, ты не помнишь, спросила мама. Я помнила отца, который возмущался, что надо тащиться на другой конец города в выходной по жутким пробкам, помнила, как он барабанит толстыми пальцами по нагретой приборной панели, помнила частный сектор – земляную дорогу с двумя продавленными полосами от колес, по которой машины ехали навстречу друг другу, деревянный одноэтажный домик, то ли зеленый, то ли синий, и темный длинный коридор, весь состоящий из такой же длинной низкой лавочки, усеянной смирными нервными людьми.
Не помню, ответила я.
Ты совсем слабенькая была. То нос, то уши. И все на мне висела, когда болела, невозможно отлепить. Мамсик. Мама, мама. Только одно вылечим, выйдешь в садик – другое подцепишь. И истерики у тебя были, помнишь?
Я помнила жуткий гул в квартире и во всем мире, темноту, которая не проходила, когда я открывала глаза, я очень хорошо помнила, как это – бояться, что мамы не будет, и уже не придумывать причины, по которым она исчезнет, понимать, что никто больше не будет церемониться и объяснять, куда делась мама, сейчас она успокоит меня, зайдет в туалет и никогда оттуда не выйдет, пропадет просто так, без причины, без доводов, а все будут делать вид, будто так и надо, будто мамы пропадают каждый день. Я помнила, как бабушка с черными глазами вздыхает: «За что нам такое, за что бог такое наказание послал» и причитает, охает, как плакальщица на похоронах, а я так кричу, что не слышу своего крика, но очень четко и чисто слышу, как мама молчит, мама клеит обои в бабушкиной комнате, стоя на моем синеньком стульчике, мама обиделась и больше со мной не разговаривает, мама так больше не может, у нее это уже вот тут сидит, все эти мои выкрутасы, а я знаю, что таймер тикает, время ссыпается, собака сейчас раздерет пуховую подушку и ее будет уже не собрать, если я не успею получить от мамы хотя бы слово, ее заберут, но чем сильнее я кричу, тем сильнее и глубже она молчит. Мама, пожалуйста, скажи мне что-нибудь, мама, поговори со мной, когда ты молчишь, мне кажется, что меня не существует, а если меня нет, то как я буду с тобой рядом, ты хочешь, чтобы меня не было, я знаю, что ты написала это в бумажке для шампанского на Новый год, я бы дала тебе все, чего ты хочешь, но не это, я уже не могу исчезнуть, я уже не смогу исчезнуть, я уже не захочу исчезнуть, я согласна стать с тобой заклятыми врагами, как из мультика, и только ругаться, кричать друг на друга, только давай кричать вместе, давай я буду кричать не одна, давай друг друга обжигать, топтать, видеть, посмотри на меня, мама.
Не помню, мам, сказала я.
Ты так кричала, мы думали экзорциста вызывать. Я тебя как-то на физио повела, а заодно взяла талон к неврологу. Он тебя осмотрел, такой смешной пожилой дядька с усами, и сказал, мол, вам, мамаша, к психиатру надо. А я так испугалась, доча, оно того не стоит, психиатры – ты же знаешь, мало ли, отметку какую-то поставят, как оно на жизнь повлияет, кто скажет. Ну мы и поехали к бабке, она на воду пошептала, трехлитровка воды такая, – я знала, что мама придержала телефон плечом, чтобы показать руками высоту банки. – Нужно было с собой привезти. Ты правда поспокойнее стала. Потом куда-то делась эта вода. То ли ее как-то по-особенному нужно было вылить, плохую энергию слить… Не помню.