Вот бы еще уговорить себя на работу. Я честно пробовала. Но деньги уже не впечатляли, я узнала, как с ними жить, и было совсем неважно, что их платят за тексты, – все, что я писала, было незначимым, незначительным, отупляющим, я не меняла жизни и не спасала мир, я только помогала людям бежать от реальности, обманывала, обещала то, чего с ними никогда не случится. Мне не нравилось думать, что я вырасту в редактора или еще кого-нибудь. Я придумывала для героини любовную линию вроде: «Он хищно посмотрел на нее и сказал: „Мне нравится, когда твои губы становятся фиолетовыми от вина“. Официант протянул терминал, и он приложил карту. Карина заметила, что на правой руке у него резинка, и удивилась. Его волосы были короткими, почти ежик. Через полчаса, когда она наклонилась с пассажирского сиденья машины, чтобы расстегнуть пуговицу на его брюках, он этой резинкой собрал ее длинные черные волосы в хвост. Карина задрожала», и мне очень не нравилось. Не нравилось, что любое рабочее сообщение скакало в голове эхом Кирилловых слов: «Это же манки-джоб». Мне, похоже, просто ничего не нравилось. Я знала: если бы Коля повторил хоть раз, как тогда, в первую встречу, что придумывать визуальные новеллы – это необычно и интересно, если бы я уловила его восхищение, смысл бы нашелся, и мне от этого было не по себе, противно и страшно, но я держала эти чувства в контейнере с плотной вакуумной крышкой и даже не смотрела в его сторону.
Вика продолжала обо мне заботиться и прислала ссылку на литературный журнал, про который я ничего не слышала. Искали рассказы. Тема: большие перемены. Дедлайн – вот-вот. Сначала я закрыла сайт, потом вернулась. Это же единственное, в чем я уверена, это то, что мне нравится без подтверждений от всяких Коль, сколько можно откладывать и ходить кругами. Юлианна сказала однажды на кухне: «У меня этих историй…», и я ей тогда позавидовала, подумала: мне бы хоть парочку – я бы показала, что могу. Теперь все ее истории у меня, выбирай любую, красиво формулируй и отправляй, подставляй лицо солнышку, наслаждайся. И я даже знаю, какую выбрать.
В простом редакторе я вырезала из больших аудиозаписей все сессии женщины, которая боялась лифтов, пронумеровала и сохранила в отдельную папку. Получился самодельный восьмисерийный аудиосериал. Я вышла из дома утром, захватив засохшие ромашки, чтобы наконец избавиться от них, а вернулась вечером, с промокшими ногами, разрядившимися наушниками, обветренными костяшками рук и полностью сложившимся сюжетом: человек, ради которого девушка не уехала с мужем в Лондон, оказался на девять лет старше и, судя по всему, хотел просто пару месяцев поиграть с ней, расслабиться, а больше ничего не хотел, но ей еще предстояло это понять, потому что понять – значит признать, что мир рухнул и придется строить его заново, а этого никому не хочется, это никому не приятно, и намного уютнее терпеть странные обвинения и оставлять на ногах вмятинки от ногтей, когда он снова пропадает и сбрасывает звонки. Хотелось спать, и я пообещала себе, что начну писать утром, полночи вертелась от нетерпения, проснулась без будильника и сразу села за стол. Именно о той Вере, какой я была эти два дня, я всегда мечтала. Не хотелось есть, только пить. Не нужно было постоянно читать новости. Про Колю я не забыла, он бы и не дал про себя забыть, потому что долго не появлялся онлайн, а потом высвечивался в пять утра, но работа над текстом отвлекала, и было намного проще не думать о том, что он делает и чего не делает, проще выдерживать интервалы приличия, прежде чем написать, чтобы получить ответ из пары слов, я даже боялась, что он позовет меня куда-то именно сейчас и придется отвлечься. Моя задача была простой, механической, как у швейцара: я открывала дверь, а текст сам заходил и устраивался. Я в него верила. Я думала: хорошо бы поменять детали, города, профессии, я несколько раз попробовала заменить Лондон на Берлин, а лифты на поезда, но история сразу плесневела, становилась похожа на все то, что я пишу по работе, и тогда я решила, что достаточно уступить имена, ни Юлианна, ни женщина, боящаяся лифтов, такое не читают, а даже если случайно прочитают – ничего не докажут и даже не подумают доказывать, решат, что им это показалось, бывают такие совпадения, близнецовые жизни, вот же смех. Я чихнула.
Правду говоришь, сказал военный. Я выбрала ему доверять. Мне казалось, за эти два дня выражение его лица изменилось, стало мягче и добрее, даже каска чуть съехала набок, приоткрыв высокий лоб. Писать бы мне так еще неделю без остановки – она, может, вообще расстегнется, спадет, а военный размякнет и уйдет с билборда.