Я сидела до самого вечера и сидела весь вечер, рабочие чаты притихли, пару раз кто-то попытался задать вопрос, но никто не ответил. Мама написала: «Ты молодчинка», но и это уже было неважно, а важна была Вика, только она понимала заранее, до того, как поймут все, поэтому я написала ей, и она ответила: «Пиздец, что будет». Где-то началась стройка, огромные дребезжащие машины проезжали колоннами по набережной и сворачивали на Московский проспект, сгружали и загружали, перекрывали движение, только никто не видел, что они строят. Никто, кроме военного, потому что он сидел выше всех. Если я лягу сейчас, спать останется восемь часов, думала я и скроллила. Если я лягу сейчас, спать останется шесть часов. Если я лягу сейчас, спать останется пять часов. Если я лягу сейчас, спать останется четыре часа. Я сидела в душе с включенной на полный напор водой, от которой шел пар, и обновляла, обновляла, потому что, когда я обновляю, мир меняется, а мне хочется, чтобы он поменялся поскорее, раз уж собрался, я не люблю ждать, когда ждешь, ощущение, что весь чешешься от крапивы, и поэтому даже плохие новости лучше долгого ожидания. И тогда, чтобы я успела поспать хотя бы три часа, появилось уполномоченное абсолютно во всем лицо и сказало: дома во всей стране теперь будут из пряников, вместо камней повсюду будет сыр, а птицы, звери и рыбы будут сразу жареными, с хрустящей корочкой в специях. Но только, поставило условие уполномоченное абсолютно во всем лицо, мы должны все это защитить, и кто по доброй воле согласится защищать, кого не нужно будет искать в полях среди цветущих лилий, кого не придется раскапывать в горах самоцветов, тот сможет старую жену послать к колодцу, и она вернется молодой.
А он сам как же, который защищать уйдет, – вернется назад или нет, спросила я у военного, но он поднес палец к губам и попросил молчать, чтобы не пропустить, как уполномоченные во многом лица подтверждают сказанное кровью, а кровь у них – из сока алых цветочков, не доехавших с отцом до младшей дочери. Небо было как в новогоднюю ночь – всем на уровне глаз – и ребенку, и старику, и на всех смотрело одинаково, потому что знало, что все сейчас не спят и на него таращатся, а кто спит, тот проснется сразу в новом мире и пропустит переход. И желтый дом напротив ходил ходуном, вот-вот отрастит ноги, разогнет колени и сбежит.
Хотелось разбудить Юлианну и всю парадную, стучаться в двери. Коля был онлайн три часа назад. Кирилл был онлайн пять часов назад. Я мокрая залезла под одеяло, завернулась в трубочку и выключилась, как по волшебству, а через три часа проснулась от первого же будильника. Сбылось то, что почудилось в детстве, и пошла колонна из отцов, а матери даже не думали их отговаривать, но я теперь была взрослая и не знала, что делать и как реагировать, потому что отцы мне теперь не отцы даже, а просто мужчины, а небо этот мир праздновало, оно не отличало хорошего от плохого, только большое от маленького, грандиозное от незначительного. Небо растянулось стеганым матрасом за спиной у военного, который снял каску, чтобы проветрить голову.
Хотелось пройти по улице и посмотреть в совершенно неуполномоченные лица, чтобы понять, что чувствовать, но к врачу я успевала только на такси. В машине было тихо, даже на приборной панели ничего не гремело и не щелкало. Водитель, молодой, лет сорока, никак не давал мне поймать свои глаза в зеркале заднего вида, и я решила вслепую бояться за него, даже если сам он не боится. Повернув на Обводный канал и остановившись на бесконечном красном, он вздохнул, как собака, которой снится беспокойный сон.
Что ж поделаешь, надо будет – пойдем, сказал он в никуда, помолчал полминуты, ударил рукой по рулю, обитому кожзамом, и добавил: «Да как так-то».
Началось. Мы с ним снова заодно. Практически семья. Началось: мы все снова понимаем друг друга без объяснений, без необходимости вводить в контекст и рассказывать детали. Сталотак спокойно, что меня разморило. На стекле остался жирно-влажный след моего лба.
Ты как там, написала я Коле.
Ты как там, написала я Кириллу.
Ты как там, написала я Вике.