Пищали стеклянные турникеты, шуршали синие и зеленые, на выбор, бахилы. Люди в холле частной клиники занимались своими делами. У Давида Георгиевича, онколога-дерматолога, наверняка был сын, за которого нужно бояться. Был или нет – я пыталась понять сначала по рукам, потом по крою халата, потом по тому, как он сказал: «Раздевайтесь вон там». За ширмой не стало понятнее, уйдет ли его сын защищать кисельные берега, и кричит ли у врача внутри, и хочется ли ему разбить уполномоченное абсолютно во всем лицо, поэтому я глупо встала посреди кабинета. Соски затвердели от холода и нагнали стыда. Я как будто пришла сюда поговорить уже совсем не о родинках, поэтому не понимала, почему Давид Георгиевич собирается меня осматривать, вместо того чтобы признаться: «Утром сыну билеты в Казахстан купили, вот так вот» и попросить сочувствия. Он провел пальцем по моей грудной клетке, и резиновая перчатка с трудом проскользила по коже. Вытянутый металлический приборчик увеличил родинку.
Роскошная родинка, девушка, сказал врач, и я улыбнулась, но он не увидел, потому что задержался у ключицы, там, где была другая, маленькая родинка, самая обычная, давнишняя, она на всех детских фотографиях есть.
А вот это интересно, сказал он, и его седая нахмурившаяся бровь прилипла к черному пластмассовому ободку на приборчике, и он стал похож на микрофон с ветрозащитой. Я представила, как, выйдя из кабинета, отправлю одинаково страшные сообщения и Коле, и Кириллу, и оба приедут меня забирать, а я буду плакать и ничего не смогу объяснить, и не будет места для ревности и разбирательств, потому что трагедии сплавляют, мы станем один организм и уедем куда-нибудь, чтобы спасти сначала их, а потом меня.
Вы не переживайте, возьмем частичку, посмотрим, сказал врач и снял белую шапочку, чтобы показать мне лысину. Я подумала: это его обычный успокаивающий жест, экстренный, когда все совсем плохо, но не хочется паники. Так, без шапочки, он отвел меня в процедурный кабинет, вколол под ключицу обезболивающее, через несколько минут надавил на нее пальцем и спросил, чувствую ли я что-то. Я хотела уточнить, что я должна чувствовать, и пожаловаться, что никто никогда мне этого не объясняет, но честно ответила, что я ничего не чувствую. Тогда он повозил по мне скальпелем, наклеил пластырь и радостно показал баночку с красной крышкой, как для анализов, где в прозрачном растворе плавал крохотный коричневый кругляшок.
Вы же сказали «частичку».
Да что ж там от нее отрезать, я это так, для спокойствия, – он поднял баночку, как бокал. – Частичка вас, девушка. Исследуем сразу всю.
Ковыряя под толстовкой край пластыря, я вышла на Конюшенную. Она вся превратилась в звук: сигналы машин, визжание калитки, мои шаги по сухому асфальту, мои шаги по мокрому асфальту, шуршание чьей-то куртки, быстрый стук длинных ногтей по экрану телефона.
Кирилл отвечал: «Норм. Брони обещают», и я вспомнила, почему мы расстались.
Вика отвечала: «Я ок. Мы тут помогаем уезжать мальчишкам, они в полном ступоре, нужны дополнительные руки. Коннектить с шелтерами, искать попутчиков, просто даже консультировать и подсказывать, как, куда лучше в конкретной ситуации. Я помню, что ты не волонтеришь, но это относительно безопасно. Хочешь помочь?» – и я решила подумать.
Коля ничего не отвечал, хотя прочитал. Я почувствовала наконец право разозлиться, разозлилась и написала: «Хоть что-нибудь напиши, где ты, что ты, я же волнуюсь дико», в руках у меня оказался купон на сет роллов со скидкой, гигантская бутылка соевого соуса спрашивала красивым поставленным голосом человека, пять лет назад плакавшего от счастья, что с первого раза поступил в театральный: «Грустите, девушка?» Мне захотелось забраться на него, как на дерево, но я сказала: «Давайте возьму побольше», засунула в сумку полпачки флаеров, думала сделать из одного лягушку, которая умеет прыгать, подарить соусу и пообещать, что это его сохранит и сбережет, но ушла молча. Я же так и не научилась складывать лягушек. Хорошая мысль, чтобы написать ее Коле. Не был, не прочитал.