Брусчатка говорила, что я слишком на нее давлю. Люди не шли, а бежали. Матери держали детей у груди, подростков за спиной, а мужчин – в карманах. Я специально остановилась возле толпы на автобусной остановке – послушать. Все говорили о том, что обещали, и о том, чего точно не будет, не было больше разговоров, которые бы кого-то не касались, диалог можно было прервать с одного конца улицы, а продолжить – с другого, все говорили об одном, прямо как тогда, в конце зимы. Люди набились в подъехавший автобус, а по крыше шлепали треугольными ногами гуси-лебеди, складывали ягоды за пазуху, чистили перышки, хотели добраться поскорее до Московского вокзала, чтобы оттуда пуститься в путь, улететь, пока молочная волна до них не добралась. Я написала: «Коль, о чем я поговорить хотела. Ты мне нравишься. Сильно. Я думаю, ты это чувствуешь, и еще думаю, что это взаимно. Я понимаю, что момент тупой, но, с другой стороны, ты же сам говорил, когда, как не во время турбулентности, за руки хвататься. Вот», отправила, отключила мобильный интернет и позвонила маме, мягкой и медлительной, со шкворчащими оладушками на фоне, мама не собиралась плакать, ни понятным плачем, ни непонятным, никаким. С папой все хорошо, конечно, а что может быть? Ах, это. Да кому ж он нужен. На работе с утра. Родинки как, доча. Ну и слава богу, главное, что со здоровьем все хорошо, это самое главное, доча. Ужас, конечно, ужас, доча, но что поделать. Мама была каменной головой на горизонте – кажется, близко, руку протянуть, идешь-идешь, а не приближаешься, она только дальше становится, и каждый новый километр забываешь, что здесь не надо доверять расстояниям, веришь, как в первый раз.
До нас не доберутся, – проговорила каменная голова абсолютно спокойно, но я-тознала, что до них доберутся первыми, чем дальше в страну, тем сильнее бушуют молочные реки. – А вы-то как? Кирюша в безопасности?
Я представила себя Юлианной, даже остановилась на секунду: в полосатых штанах и с тарелкой жареной лапши, понятная и уверенная, на двух пятках, вот они – две мои пятки, стоят одновременно на земле, потому что все в мире происходит одновременно, время – это секундочка.
С ним все хорошо, но мы расстались, мам.
Доча, как это?
Я слышала, как мама раскусывает оладушек, и чувствовала, как вытекает из него в рот горячее масло. Сглотнув слюну, я коротко объяснила, как это: разошлись взгляды на жизнь, никто не ругался, никто никого не ненавидит, но я уже съехала.
Надо же, сказала мама.
Еще мама сказала, что ездила в маленький городок в области на фестиваль пряжи, купила целый набор спиц и журналы со схемами, даже получила первый заказ от знакомой – жилетка со сложным рисунком. Учится. Я не стала спрашивать, что с массажем, потому что на ее месте не хотела бы слышать этот вопрос, а я и была на ее месте, мы все теперь – на одном месте, в одной секундочке. Вместо этого я попросила связать что-нибудь и мне и пообещала прислать картинки с примерами, купила два куска пирога с грибами и курицей в «Вольчеке» у дома, съела их, сидя на ступеньках и глядя на магазин игрушек. По стеклянной витрине были разбросаны никому не нужные выцветшие спиннеры. Пирог был самым вкусным в моей жизни, а дома ничего и никого не было, и нашей переписки с Колей не было, совсем, – я сначала не поверила, обновила несколько раз, открыла и закрыла приложение, даже телефон перезагрузила – ничего, вообще, ни одного сообщения. Я лениво, сухо плакала, а потом стала очень мягкой, как мама, и уснула на полу. Мне снилось, что у меня есть собака, она пахнет слюной, кормом и лижет мне лицо.
Вика ответила моментально. Не помню, сколько времени было, когда я доехала до нее – в старую двушку с длинным коридором на Петроградке. Во дворе, засыпанном листьями, либо темнело, либо рассветало. В ноги бросились два толстых корги. Я присела, чтобы развязать шнурки, и они стали облизывать мне лицо, приятно царапая колени толстыми когтями. Я прикрыла место, на которое был наклеен пластырь.
Не знала, что у тебя собаки.
А это не мои. Это новинка. Брат моей бывшей уехал, она давно не здесь, родители на юге, а он офицер в запасе после военной кафедры. На барабанах играл, и вот. С собаками жил. Пока тут побудут, потом разберемся, это сейчас не главное. Половину зала занимало старое фортепьяно, почти все фортепьяно занимали пустые кофейные стаканчики и банки из-под редбулла. Вика была как нарисованная – полные румяные щеки, маленькие мультяшные брови. Ей шла усталость.
Я тебе сейчас все объясню, дам доступы и езжай отсыпайся. Мне прям неудобно, что ты сорвалась посреди ночи.
А можно я у тебя останусь, спросила я.
Корги положил мне в ноги слюнявый мячик, который некуда было кидать. Я удивилась: Вика обо всем подумала, успела забрать не только собак, но и их приданое.