Я сняла с одеяла пододеяльник и резинками закрепила его с двух сторон на карнизе. Получилась занавеска, которая полностью закрывала окно. Темно-синяя плотная ткань почти не пропускала свет.
О, а я уж думала тебя искать.
В коридоре стояла Юлианна и смотрела на меня издалека.
Сейчас уже время темное, чего ты завешаться решила? Может, все-таки шторы, чего колхозить?
Я разберусь, ответила я и не стала поворачиваться, чтобы узнать, как отреагировала Юлианна, мне это больше неинтересно, у меня свои дела.
Вечером я выключила настольную лампу и спокойно уснула в темноте. По утрам я прямо в кровати, завернутая в оголенное одеяло, открывала чаты и новости – читать их теперь было моей работой, жизнь целых каменных садов, развернувшихся в пробках на границах, зависела от того, сколько я знаю. Мы были ящерками, хозяйками медной горы: направляли, распределяли, показывали, успокаивали. Иногда мы на секунду отворачивались, и какой-нибудь мальчик из южного города каменел до смерти, и мы подкручивались, напружинивались, как в первый день. После самых страшных новостей мы с Викой встречались вживую. Узнали, что очередную границу вот-вот закроют, – через час были в Таврическом. Прочитали, что мало в чем уполномоченные лица собираются разбить палатки приема на кисельные берега прямо в нашем каменном саду, – сидели на Марсовом. Вика обнимала меня не только при встрече и на прощание, но и просто так, постоянно. Я хотела, чтобы это не заканчивалось. Мы читали: гадкое, виновное лицо пообещало, что женщин молочные реки не коснутся.
Я перестала открывать окно, были сильные ветры, а в одну ночь даже град – это военный привязывал на камни записочки и пытался забросить их в мою комнату. Он говорил: «Если сейчас прекратишь, никто не узнает, а продолжишь – никакого тебе колодца омоложения», и я включала в наушниках техно и просила у Вики прислать график дежурства на день.
На работе наконец забыли про визуальные новеллы. По большей части в компании работали молодые парни, и все они срочно что-то решали, куда-то собирались, нескольким я помогла сориентироваться и чувствовала, что на этом мое дело в стартапе выполнено, ничего здесь писать я уже не буду, никаких соблазнительных мышц живота, никаких клыков, впивающихся чуть пониже уха. Я даже думала сказать Вике, что хочу забрать одного корги. Вообще-тоя всегда хотела собаку, но у Кирилла была аллергия, и я думала, что собаки не будет никогда. Я уже представила, как она сгрызет мои кеды и как я научу ее команде «умри», но потом решила, что разлучать двух братьев жестоко, плюс хозяин может однажды перевезти их. Я чувствовала деятельную, задорную злость. Несколько раз Вика писала мне просто так – звала в бар или в кино, говорила, надо отвлекаться, иначе выгорим, я соглашалась и шла, в баре я пила апельсиновый сок, и мне было очень, очень весело, но потом, пытаясь рассмотреть Викин жующий профиль в темноте кинотеатра, я поняла, что все это закончится. Мы в зале не одни. Люди пришли смотреть фильм. Люди снова начнут ходить в театры, на концерты и ездить в Мурманск, чтобы поймать северное сияние. Люди вернутся на место, с которого остановились, довольные, что больше их никто не прервет, – так они будут думать, – а мне возвращаться некуда.
День был не вторником, а просто днем, и я не знала, ушла Юлианна на час или на пятнадцать минут, но все равно пошла к ней в кабинет. Почему-то мне казалось, что все там должно измениться, кресла должны быть перетянуты другой тканью, ковер – стоять в углу свернутым, а за окном не колодец, а гора или поле, но все в кабинете было точно так же, как в последний раз. Я достала из подушки диктофон и поняла, что не хочу класть его обратно, я не хочу больше всех их слушать, я знаю, что они скажут дальше. Я села в кресло Юлианны, чтобы рассказать ей историю.
Вы кажетесь счастливой, сказала я за нее.
Рада, что вы заметили, – ответила я. – Не все же вам слушать, как у всех все плохо.
Мне было тринадцать или четырнадцать, я проснулась, когда ночной снег уже выпал, но по нему еще не успели наследить. Луна светила, и окна дома напротив светили тоже, и светил экран моего телефона, кричащий, что в какой-тодалекой стране, в существовании которой я не была уверена, люди стреляют в концертном зале в других людей. Я больше не засыпала: каждый свайп выдавал новость. Это тогда я поняла, что надо свайпать, чтобы что-то изменить. Спецслужбы ведут работу, переговоры не имеют успеха, начинается штурм. Шмель внутри жужжал, и жужжание это было похоже на возбуждение, которое я испытывала, когда представляла перед сном, как впервые поцелуюсь по-настоящему. Сердце билось прямо в голове, и мне казалось, что это шмель от восторга колотит ножками. Я смотрела на загорающиеся окна. Я думала: «Эти люди включают телевизор и чувствуют не то же, что я». Что я чувствовала? Эйфорию?