Шмель полностью

Впервые за год я пришла в школу заранее, к первому уроку. Я хотела спросить: «Вы тоже это чувствуете?» – но спросила: «Новости читали?» И никто меня не услышал. Я ждала, что кто-то заговорит об этом, как ждут первых поздравлений с днем рождения. Все молчали. Урчал живот, мама бы сказала: потому что не позавтракала, но я знала, что это шмель, и если бы я сейчас съела хотя бы один бутерброд, шмель бы возмущался, что я его отвлекаю, поэтому, чтобы ему угодить, я скроллила, скроллила и читала одни и те же новости, написанные разными словами.

Учительница алгебры молчала. Учительница истории молчала. И только учительница русского попросила молчать нас, потому что смешной одноклассник сказал: «Видели, они записали обращение?» Люди в оранжевых комбинезонах говорили, что следующими будем мы, что в нашей стране случится то же, что нам надо бояться. И я боялась, очень сильно, Юлианна, ты мне веришь? Я очень боялась, только не их, а себя, я до сих пор не могу понять: где был мой страх, Юлианна?

С тобой все в порядке, ты не чудовище, – говорил шмель, – просто так ты устроена.

Десять лет мы жили вместе со шмелем, и только тогда я поняла: ему недостаточно меня, он хочет плодиться. Шмель хочет, чтобы таких, как он, было больше. Нужно было не дружить с ним – бороться. Я попыталась подумать так, чтобы шмель не услышал мою мысль. «Так что в бэ, Вера?» – спросила учительница русского языка. Шмель сказал: «Сложносоставное предложение». Я сказала: «Сложносоставное предложение». Я подумала: «Пиздец». Шмель сказал: «Не ругайся на уроках русского».

Хотелось жить.

Он мечтал, чтобы шмели были повсюду. Его тянуло в источник новостей. Меня тянуло вместе с ним. Я не была кровожадной. Я не хотела жертв. И даже он таким не был, просто мы оба хотели, чтобы каждый понял, как это – шмель, и это было не жестоко, а просто очень, очень эгоистично, но никуда от этого было не деться, потому что только в такие моменты я верила – не на словах и не на подставных мыслях, а по-настоящему верила, что меня любят. Мне кажется, только во время трагедий мы все друг друга любим. Мы как-то упрощаемся, уплощаемся, все становимся наравне, не как в книжках с политическими теориями, а по-настоящему, нам только и нужно, что самим выжить и спасти того, кто рядом, ты никогда не думала, Юлианна, что все говорят: давайте победим войны, чтобы матери не пеленали мертвых младенцев в клочки земли, давайте победим болезни, чтобы каждый доживал, докуда должен, и построим дамбы, чтобы цунами не заливали целые города, а сами всегда оставляют крохотную лазейку, одну раковую клетку, один недостающий поворот ключа, одну незакрученную гаечку в фюзеляже, люди сами выбирают на секунду отвернуться, когда видят подозрительный предмет на сканере багажа, пропустить через турникет мужчину, у которого сумка больно уж набита и провода торчат из-под кофты. Какие еще войска, куда стягиваются, какие бомбы в двадцать первом-то веке, не может быть, выбирают сказать люди и делают вид, что это оттого, что им страшно и они не могут поверить, а на самом деле они хотят допускать. Люди допускают насилие и трагедии, чтобы было хоть что-то, вокруг чего мы можем по-настоящему объединяться, чтобы мы могли любить друг друга, чтобы был повод сказать: да, в обычные дни мы вас ненавидим, и это тянется уже четыре поколения, но сегодня – сегодня ненавидеть нельзя, потому что сегодня годовщина очередной трагедии, мы скорбим, говорят люди, а имеют в виду: мы празднуем. И можно наконец расслабиться, будто тебя кто-то подхватил в соленой воде и держит на руках, а волны бьют не сильно, но так, что чувствуется: ты в море, а не в тухлом бассейне, вперед-назад, вперед-назад. Когда антилопы спасаются от охотника, они не решают между собой, кто сильнее, у них одна цель, и все с ней согласны, несогласным быть просто не получится, если хочешь жить. Хочется жить. Я не помню, когда я себя так хорошо чувствовала, как в эти дни с Викой. Я же с ней даже не хотела дружить. Я вообще ни с кем не хотела дружить. Я всех хочу съесть или посадить в коробочку, а на нее я просто смотрела и думала: ну, живет себе отдельный человек, ничего мне от нее не надо, а радостно, что она есть. Я хочу, чтобы это длилось три столетия.

Это просто смешно, сказала бы Юлианна, если бы была здесь, но здесь была только я, сидела без спроса в ее кресле и разговаривала сама с собой, потому что не знала, кому еще это можно сказать.