Вы никогда не думали, Юлианна, что это все специально? Вокруг одного мертвого берутся за руки десятки живых, которые давно уже друг о друге забыли, а живым только это и нужно – объединяться, они как кошки, подсиживающие упавший со стола кусочек мяса, – ждут, пока что-нибудь случится, чтобы написать: «Господи, дорогая, я знаю, что мы тысячу лет не разговаривали, но сейчас не время для этих обид. Как ты, как дети? Марик в безопасности?» Что, если все правда так, Юлианна, и я не какая-то там, просто никто об этом не говорит, я же тоже об этом не говорю, никто об этом не знает, что я такая, а я не знаю, что все остальные – такие. Это все заговор, глобальный передел, все не так однозначно, все сложнее, чем вы думали, всего не узнаешь, всех не поймешь, да, Юлианна?
Это кошмар, Вера, ответила Юлианна.
А что, если кошмар – это мой дом, спросила я.
Что, если мой дом – это бесконечное землетрясение, а я – маньяк, который набирается сил, чтобы потом расшатывать мир самостоятельно, потому что не сможет уже без этого, но я, Юлианна, представляешь, сплю без света, уже несколько ночей, в последний раз такое было, когда Кирилл только позвал меня жить к себе, и я засыпала у него под боком, слушая, как он дышит, тяжело, большие легкие наполняются, натягиваются туго, и мне спокойно было за этими легкими прятаться. Мы с Викой день и ночь ищем, объясняем, координируем, и я чувствую себя живой, я наконец-то чувствую, что все не просто так и дом есть, вот он – дом, и все это только потому, что во время землетрясения я голыми руками разгребаю завалы и все меня благодарят. Самое страшное, Юлианна, я знаю, что будет дальше. Все забудут. Вика говорит: «Нет, Вера, такое невозможно забыть, ничего уже не будет как раньше», но я это слышала много раз, и каждый раз трамваи едут, ребенок плачет, размазывая сопли по шее матери, потому что не верит, что сможет когда-нибудь вывести в прописи букву Ж, мужчина в куртке из секонд-хенда ловит покемонов во дворе на Белинского и не знает, что кто-то называет его мужчиной, он же просто мальчик, трое дошколят со скрипом скользят по металлической горке и думают, что их дружба навсегда. Это повторяется каждый раз, когда я думаю, что ничего не будет как прежде. Они расходятся, а я остаюсь одна. Дай пару недель – все забудут, и даже те, кого мы расколдовали из камней обратно в живых мальчиков, вернутся, потому что забудут, как боялись и плакали, и на границе их будут спрашивать: «Вы когда-нибудь плакали?» – а они будут отвечать: «Нет, я ни разу в жизни не плакал» и думать, что не соврали, они будут дальше смотреть в уполномоченные лица и думать, что те не скажут ничего страшного, они будут верить, что окаменеть – это как переболеть ветрянкой, раз перенес, и на всю жизнь иммунитет. Нет, конечно, я не хочу, чтобы все они застряли здесь вместе со мной, но хочу, чтобы осталась хотя бы Вика.
А Колей вы переболели?
Какой Коля, Юлианна, при чем тут Коля, я хочу оставить себе Вику, и наш с ней сырный бортик, Петроградку, и это ощущение, что мы вместе что-то делаем и она хочет того же, чего и я, и…
Вера?
Юлианна, в спортивной синей шапке и куртке, на которой осели капли дождя, стояла, заняв собою весь дверной проем, будто собиралась проверить мой фокус с поднимающимися руками.
Я тебе вчера должна была деньги скинуть за месяц, замоталась, извини, сейчас переведу, зачем-то сказала я, продолжая сидеть в ее кресле. Я хотела посмотреть, на месте ли подушка и застегнута ли наволочка, но боялась, что Юлианна посмотрит туда же, куда и я.
Хорошо, сказала она.
В любой другой ситуации я бы заговорила быстро, сбивчиво, чтобы она не успела задать вопрос или в чем-то меня обвинить, но сейчас я вдруг поняла, как давно и как сильно мне хотелось этого – чтобы она меня обвинила. Я готова была вести себя отвратительно, выложить все, что я делала с записями, рассказать, что отправила в журнал рассказ и даже не все имена там изменила. Мой дом – землетрясение.
У тебя что-то случилось?
Лично у меня – нет, но вообще случилось, конечно.
Я продолжала сидеть. Она продолжала стоять. Я наконец становилась ею: я знала, что говорят ей клиенты, сидела на ее месте, знала, что она пишет в блокнотике, и была готова ждать, чтобы узнать, что она скажет мне.
Я, честно говоря, растеряна. У тебя что-тов комнате не так?
Не-а.
А чем тогда обязан мой кабинет?
Во дворе хлопнула подъездная дверь. Загремела велосипедная цепь. Кто ездит на велосипеде в такую погоду? Подушка, которую я сжимала обеими руками, намокла, я затараторила что-то об открытом окне, которое хлопало, о том, что в кабинете очень уютно и спокойно, а вокруг неспокойно, и поэтому я зашла, чтобы закрыть окно, а выйти забыла, задумалась. Я надеялась, что Юлианна не поддастся, но она сказала: «Окей», улыбнулась и пошла в свою комнату, не дождавшись, пока я выйду из кабинета, а я не могла поверить, что она даже не спросит: «Про какого шмеля ты говорила?»