Вика жевала, по уголку ее рта стекала большая капля кетчупа, которую хотелось слизнуть. Я вспомнила, что боялась. Я ничего не ответила, и мы помолчали. Ворона продолжала кричать. Потом Вика сказала: «Ты можешь сама волонтерить. Помогать тем, кто тут вынужденно оказался. Я тебе скину чат еще раз. А прямо к нам в организацию мы тех, кто в России живет, больше не берем – опасно. Подставлять никого не хочется».
Но ты же отсюда работаешь?
Вика сама слизнула каплю и дотронулась до меня ледяной рукой, перетянутой потрепанной разноцветной фенечкой: «Я не говорила, да?» Она не говорила. Ни о том, что документы ее в визовом центре и она просто ждет, пока их одобрят, ни о том, что она уже выбрала, какие книги возьмет с собой, а какие раздаст, ни о том, что она уже присмотрела город и район в нем, который станет для нее новой Петроградкой.
Я рискую, но знаешь, когда у этого есть дедлайн и я уверена, что через месяц-два смогу выдохнуть, намного проще.
По пути домой я зашла в канцелярский, купила две баночки клея ПВА разных фирм – некоторые схватываются лучше, и заранее, за пару улиц, спрятала глаза в телефон, чтобы не смотреть на военного. Ночью я долго вертелась, пыталась посчитать, сколько смогу прожить на последнюю зарплату, и придумать, чем зарабатывать дальше, представляла, как оставляю на кухонном столе журнал, открытый на странице с моим рассказом, кровать скрипела, вскрикивала, как старушка, на которую чуть не наехал велосипедист, было жарко и холодно, ворона села на карниз и продолжила кричать, мама сказала, что открыла пекарню и теперь делает пирожки из человеческой печени, мошки выросли в огромных жирных шмелей, откуда мошки, я же выбросила ромашки уже давно, когда только влюбилась в Колю, Коля меня понимал, он просто молодой и глупый, его выиграет та, кто будет с ним терпелива, почему мне не хватило терпения, все потому, что я не могу закрыть глаза без желания сразу же их открыть, я встала и включила настольную лампу, так лучше, я вижу стул, шкаф, стол, и больше ничего здесь нет. На секунду голова заглохла, получилось уснуть, но тут же зазвонил телефон. Девять утра, незнакомый питерский номер. Я почувствовала, что меня вот-вот вырвет, и сбросила. Я продолжала смотреть на телефон, и через минуту он зазвонил снова. Я выключила звук и положила его экраном вниз. Окно задребезжало, потому что в него молотили кулаками.
Я сидела на унитазе и свайпала. Загорелась без света Германия губернатору Илону Маску массированно удалось переломить четыре человека на мосту. Мокрые ступни прилипали к кафелю. Я вышла в коридор и прислушалась: Юлианна возилась в своей комнате. Я встала перед зеркалом и притворилась, что разглядываю лицо, которого совсем не видела. Юлианна вышла одетая, поздоровалась со мной и стала обуваться, а я просто смотрела на нее сверху вниз. Она заметила это, подняла голову и еще раз улыбнулась, сказала: «Классного дня тебе» и ушла. Я села на пол и впервые с зимы разрыдалась не для кого-то, а для одной себя.
Через несколько дней Вадим прислал бумаги, которые нужно было подписать, чтобы досрочно расторгнуть рабочий договор. Я пообещала сделать это и не сделала. Я надевала джинсы, на них – домашние треники, две футболки и толстовку, заворачивалась в шарф и с утра до вечера ходила по городу. Стоило мне остановиться или присесть, даже не дома, а в кофейне или магазине, все внутри начинало прыгать, вибрировать. Если я шла достаточно долго, час или два без перерыва, то чувствовала голод, и тогда я бродила еще час или два, неспособная понять, что я хочу съесть, заходила в сетевую шаверменную и заказывала самую большую шаверму со всеми добавками и картошкой фри, но за первым укусом появлялась мысль и тянула следующую, они разрастались мгновенно, желудок не скручивался, а просто исчезал, не было у меня больше желудка, и снова все вибрировало: стулья, красный пластиковый поднос, мужички в прямых синих джинсах и черных кожаных куртках, забегающие на обед.