— Не люблю, когда ты чертыхаешься, Ортенс. И бесполезно говорить, что раз не помнишь, значит ничего не было. А вдруг ты убила кого-нибудь в беспамятстве, этот кто-нибудь ведь все равно будет мертв.
В дверь позвонили. — О Господи, Доменико, — встрепенулась она.
— Еще только одиннадцать, — заметил я, — он еще играет. И если ты ничего такого не делала и никто ничего не помнит, что ж ты так волнуешься, глупое дитя? Я знаю, кто это, — сказал я и пошел открывать. Это был Карло в сопровождении отца О'Шонесси и отца Леклерка, двух странствующих профессоров из Като, один из них читал законы морали, другой — таинства или что-то в этом роде. Они пришли играть в бридж.
— Супружеская ссора, — кивнул Карло и с ирландским акцентом, передразнивая О'Шонесси добавил, — и как смеешь ты смущать исподним святых служителей Церкви?
— Неплохо, — заметил О'Шонесси, невысокого роста сухопарый рыжий человечек родом из графства Атлон более похожий на хозяина паба, чем на пастыря душ. Он, Карло и Леклерк приходили ко мне каждую неделю в последние три месяца. Я их ни разу не приглашал. Карло однажды вечером привел их, не будучи приглашен сам, налил всем виски, затем достал из кармана плаща две нераспечатанные колоды карт. Он всегда чувствовал себя хозяином и времени, и места. Отец Леклерк, родом с юга, любил джин с небольшой примесью церковного вина, которое О'Шонесси называл “альт” (от слова алтарь), и бутылку этого вина похожего на сладкий британский порт с распятым Христом на этикетке он мне подарил, джин же полагалось доставить мне самому.
Леклерк был слишком хорош собою, чтобы быть французским священником; от его внешности веяло божественным золотым сиянием (откуда такое на юге Франции? от вестготов, от крестоносцев?), такое было бы к лицу главному капеллану британской армии. Будь он другого вероисповедания, хороший бы из него получился епископ Гибралтара. В молодости он увлекался спортом: теннисом, регби, боксом. Он до сих пор был в хорошей форме несмотря на джин с альтом. Все трое были хорошими игроками в бридж.
— Уж я его выучу хорошему английскому, дай Бог времени, — лукаво подмигнул мне О'Шонесси. — Ну что ж, начнем, пожалуй? — сказал он, вытаскивая из-за комода складной ломберный столик. Леклерк принес стулья.
— Слишком часто вы ссоритесь, Ортенсия — сказал Карло, шутливо погрозив ей пальцем, — пора вам детишками обзаводиться.
В его устах это звучало забавно и неприлично.
Ортенс такого спустить ему не могла.
— Вы сейчас говорите в качестве его брата или, черт возьми, служителя Церкви?
Леклерк, который почти не понимал английского, был удивлен ее резким тоном, затем без спросу достал из ящика сигару “Монте-Кристо” и стал ее мусолить. О'Шонесси, наоборот, пришел в восторг.
— Так его, девочка, пусть знает наших. Черт, черт, черт.
Он был неплохим психологом: она покраснела. Карло ничуть не обиделся.
Он был, действительно, безобразен, еще толще, чем тогда, когда я видел его в последний раз, а его причудливой формы нос походил на рог изобилия полный волос. Волосы на его голове, однако, заметно редели. Наверное, очень неприятно получать причастие из таких жирных пальцев. Его священническое одеяние было мятым и в пятнах. Однако грозен, как всегда грозен.
— Мать передает привет, — сказал он.
— Как там дела? — спросил я. — Как все приняли Муссолини?
— Вот по его адресу, — сказал Карло, обращаясь к Ортенс, — можете чертыхаться сколько угодно. Ибо он есть чертов безбожник, мошенник со своими черными рубашками, на которых не видна грязь. Одержим бесами, сам бес, наверное. И ничего в его душе нет, чтобы с ними бороться. Дьявол теперь хозяин чертовой Италии.
— Зато теперь, — возразил я, — вам нечего бояться чертовых безбожников коммунистов.
— Нельзя Вельзевулом, — воскликнул он, — изгонять Вельзевула! Давайте помолимся, я хотел сказать, давайте играть, — сказал он уже спокойнее. — Ортенсия, ты выглядишь очень усталой, дорогая. Твой брат, наверное, таскал тебя на Бал Четырех Искусств.
Это предполагалось быть шуткой, но в моей голове воображение романиста тут же нарисовало образ Карло переодетого саксофонистом одной из двух джаз-банд, который все видел, включая то, как Ортенс отдалась (откуда такие детали?) стройному молодому человеку в костюме Икара с крыльями. Ортенс, ничуть не покраснев, ответила:
— Измучена доктором Бельмонтом. В гинекологическом центре. Очень утомительная процедура.
— А-аааа, — удивился Карло, — так у тебя для нас скоро будут хорошие новости?
Он уже сидел за карточным столом, с треском тасуя колоду. У него имелся большой запас карточных колод, которые ему доставлял по каким-то неясным причинам их фабрикант, фирма “Руаш и сын”. А скорее всего, он просто пришел к ним и сказал: дайте мне их.
— Жизнь не сводится только к этому, — ответила Ортенс. — Женщина — это не машина для производства детей. В жизни есть многое другое. Je vous quitte, messiers[272], — добавила она дерзким тоном. — Можете развлекаться без меня.
И, бросив на ходу, что не забудет помолиться на ночь, потопала своими очаровательными розовыми ножками в гостевую спальню.
