— Прекрасная и своенравная девушка, — заметил О'Шонесси, — и, полагаю, Господа помнит. У вас в роду были ирландцы?
Я, ничего не ответив, налил ему ирландского виски. Затем джин с альтом. И два скотча. О'Шонесси поднял свой стакан, шутливо обращаясь к Карло. Они поклонились друг другу. — Ваше здоровье, монсиньоре.
— Монсиньоре? — удивился я.
— Еще нет, еще нет, — пробурчал Карло, сдавая карты.
В далеком будущем 1922 год будет казаться важным в истории литературы, ибо он запомнился выходом в свет “Улисса” и “Бесплодной земли”, хотя и, разумеется, не моих “Обломков бури”. То, что этот год был важным и в политической сфере, многим читателям уже известно. Муссолини маршем вошел в Рим, точнее, маршем вошли его подручные, сам он приехал на центральный вокзал в спальном вагоне. Папа Бенедикт XV[273], великий понтифик-пацифист, которого не слушали ни немцы, ни союзники, в миру Джакомо делла Кьеза, Яков Церкви, юрист и дипломат, не умевший вести счета деньгам, щедро раздававший их нуждающимся и тем самым загнавший Ватикан в долги, умер; его сменил Пий XI[274], в миру Акилле Ратти из Десио подле Милана, ставший за год до этого архиепископом Милана и бывший, как я понял, другом семьи Кампанати.
— Монсиньоре? — спросил я, полагая, что Карло кое-что перепадет при сменившихся обстоятельствах.
— Наблюдение за распространением слова Божия, — провозгласил О'Шонесси так, будто это был титул. — Придание большей эффективности распространению веры. Три бубны. Теперь он, наверное, похудеет.
— Четыре пики, — ответил Карло. — Я всем уже говорил, что война покажется детским воспоминанием о загородной прогулке по сравнению с тем, что последует за нею. И вот оно, дьявольские силы оживились как никогда. А, ладно, давайте играть.
Но мы не доиграли, главным образом из-за того, что я играл как болван.
— Ты все слишком упрощаешь, — ответил я бросая карты. — Весь этот детский лепет о Боге и дьяволе.
— Отлично! — рявкнул Карло, помахивая картами у меня перед носом, будто отгоняя от меня адское пламя. — Возьми хотя бы прошлый 1922 год. Сталин избран генеральным секретарем центрального комитета Коммунистической партии и заявил о том, что с помощью центральной контрольной комиссии готов чистить страну. О чистках говорит. Теперь у вас, — повернулся он к О'Шонесси, — в Дублине взорвали “Четыре суда” и повсюду идет смертоубийство. Турки, — повернулся он к Леклерку, чтобы соблюсти симметрию, — режут греков.
Разговор велся по-французски, за исключением некоторых имен собственных.
— 1923 наступил, и злодеи торжествуют, скалятся от радости, — продолжал он.
Злодейство очень примитивно, дорогой Кеннет. И орудия борьбы с ним тоже очень просты. Прежде всего, необходимо не дать пламени распространиться. — Он снова помахал картами перед моим носом. — В этом и состоит моя задача.
— Акт Вольстеда[275], — заметил Леклерк, — тоже зло.
— Зло порождает еще большее зло, — согласился Карло. Затем он обратился ко мне:
— У меня есть кое-что для тебя. От Раффаэле. — Он вытащил кожаный бумажник, настолько засаленный, будто об него вытирали сальные пальцы кочевники-татары. Он стал рыться в нем, бурча что-то себе под нос. О'Шонесси сильно покраснел и грозил обкуренным пальцем Леклерку. Его французский вдруг прибрел резкий ирландский акцент:
— Не смейте называть злом то, что может привести к уменьшению того безобразия, какое случилось с моей сестрой Айлин в Балтиморе. Черные мужчины, опьяневшие от дешевого джина, приставали к белым женщинам.
— Они все равно раздобудут дешевый джин, — возразил Леклерк. — Джин или виски, или коньяк, от которого ослепнут, станут паралитиками или даже умрут.
— Акт Вольстеда был правильным, он был необходим.
— Раффаэле пишет мне? Очередной упрек за писание грязных романов?
— Он прочел твой новый роман. Сказал, что он вполне нравственный и совсем не грязный. Он говорит о том, что переменил свое мнение о тебе. Вот. — Он протянул мне сложенную газетную вырезку.
— Ну так введите его у себя в Ирландии, — сказал Леклерк. — Давайте введем его прямо здесь и сейчас и выльем содержимое этих бутылок в сортир.
— Мы — другое дело. Мы — люди цивилизованные. Можем себя держать в руках. То, что случилось с моей бедной сестрой Айлин, никогда бы не могло случиться в Уэстмите.
— Все люди одинаковы. У всех людей равные права. Включая право напиваться допьяна. И приставать к женщинам. И каяться.
— Вино! — возопил Карло. — Вы ничего не понимаете. Это же фальсификация доктрины. Они теперь говорят, что Христос превратил свою драгоценную кровь в неперебродивший фруктовый сок…
Я взялся читать. Это была короткая заметка написанная Раффаэле и опубликованная в какой-то газете. Целью ее было смирить мою гордыню профессионального писателя напоминанием о том, что писать может всякий, если ему есть о чем писать:
