“Закон плох и не может соблюдаться в крупных населенных пунктах. Шотланский виски экспортируется на британские острова Вест-Индии и на французские острова Сент-Пьер и Микелон у канадского побережья, а затем на быстроходных моторных лодках контрабандно ввозится в Соединенные Штаты. Невозможно установить полицейские кордоны вдоль всего восточного побережья Соединенных Штатов. Ожидаемое противоборство различных банд бутлегеров, стремящихся взять под свой контроль территории городов, уже выразилось в убийствах, которые коррумпированная полиция даже не желает расследовать. Я осуждаю анархию и беззаконие, но в первую очередь я осуждаю правительство Соединенных Штатов и всех слепых фанатиков “сухого закона”, таких как конгрессмен Вольстед…”
— Да, — сказал я, — он прав, но это его до добра не доведет. А почему вы дали мне это прочесть?
— Хорошо ведь пишет, правда?
— Довольно хорошо. Грамотно, ясно. И что?
— Он хочет, чтобы ты об этом написал. У тебя есть имя, говорит он, в Соединенных Штатах тебя знают. Статьи. Ты прав, говоря, что до добра это его не доведет. У него есть и имена, и факты. Он имел контакт с Федеральным Бюро расследования, но они сделали немного. Необходимо, чтобы об этом говорили как можно больше. Необходимо стыдить Конгресс, президента и народ. Статьи, возможно, даже рассказы. Тебе ничего не грозит. А он в опасности. Он постеснялся написать непосредственно тебе. Он просил меня передать тебе.
— Карло, — ответил я, — это не мое ремесло. Я занимаюсь искусством, как оно есть. Я не имею навыка заниматься пропагандой. Кроме того, похоже Америка многого боится. Страна свободы слова, но, как я слышал, последствия этой свободы бывают смертельны. Поджоги редакций. Редакторы, найденные с мясницкими топорами в животах. Я могу писать, но нет никакой гарантии, что меня опубликуют.
— Пропаганда, — на секунду задумался Карло, выпятив ярко-красную нижнюю губу. — А что же я такое слышал, будто ты пропагандируешь ради детей Содома? Доменико говорил, что что-то такое видел у тебя на столе.
— Я ничего подобного не пишу, — слегка покраснев, ответил я. — Я сочиняю небылицы. И Доменико не имеет никакого права…
Когда же это могло случиться? Но публикация начинается с того момента, как вставишь чистый лист в пишущую машинку. Я уже не писал пером, куда более частным инструментом. Доменико зашел ко мне однажды вечером сообщить, что он решил одну из задач Джойса. Джойс говорил мне что-то о словах insect и incest.[276] Страшное слово невозможно произнести даже во сне, отсюда и перенос. Но такое объяснение было слишком поверхностным, капризным, насмешливым. Должно было быть какое-то другое. Может быть, музыкальное, предположил я. Доменико сообщил, что у него оно есть. Героя “Поминок по Финнегану” зовут HCE, что составляет музыкальную тему, Но есть немецкий эквивалент ноты ля. SEC в слове insect опять же по немецкой системе есть ми бемоль мажор, ми-минор, до-минор. Две трехнотные темы составляли совершенную гармонию. А вот CES — нет. (Джойс был в восторге). Я пошел в туалет, а Доменико тем временем прочел часть второй главы.
— Любые слова есть пропаганда, — сказал Карло. — Так пропагандируй хорошее. Содомиты никуда не денутся, они счастливы с добровольно избранными ими бесами. — Святая невинность, как всегда. — Ты можешь выступить и помочь человеку, ставшему твоим братом. Ему приходится бороться с оглядкой. Он говорит, что дальше будет еще хуже.
Я посмотрел на него.
— Что импортирует Раффаэле помимо бакалеи? Кьянти, Стрегу, самбуку, граппу?
— Торговля спиртным ликвидирована. Но не это столь беспокоит его. Так как же, подумаешь над тем, что он говорит?
— Подумать можно, — ответил я, думая о том, что мне за дело до дурацких законов Соединенных Штатов. Полтора столетия назад они выбрали независимость, пускай теперь варятся в калифорнийском виноградном соку. У меня своих дел хватает.
— Давайте, — воскликнул Карло, — сыграем в покер. Не могу я сегодня сосредоточится на бридже. Не могу забыть ту неприятность на турнире в Жюан-ле-Пен, — неожиданно обратился он к О'Шонесси по-английски. Затем он стал быстро объяснять, как северу нужно было играть семь червей, а западу — простые трефы. Но он пронесся и проиграл. Все так. Грозный соперник этот новый монсиньоре.
— Formidable[277], — повторил Леклерк, подразумевая, разумеется, нечто иное и наслаждаясь вкусом “Ромео и Джульетты”. Или чего-то другого. Не могу же я всего упомнить.
