В первый день весны 1924 года моя сестра Ортенс родила близнецов в родильном доме, принадлежавшем женскому Страстному монастырю. Радость и восхищение. В особенности, по той причине, что, подобно Энн и Уильяму Шекспирам, родились мальчик и девочка. Двух девочек семья Кампанати восприняла бы как нарочитое англосаксонское издевательство. В случае рождения двух мальчиков возникли бы разногласия по поводу старшинства. А мальчик и девочка — это великолепно, оба здоровенькие, мать тоже в порядке, прямо генетический шедевр подобный пасхальному подарку из двух бутылок вина: красного и белого одного урожая. Близнецы показались мне, когда я их впервые увидел, вполне англо-франко-итальянскими. Слава Богу, никаких признаков африканской или азиатской наследственности. Ортенс, одетая в лазурный пеньюар, посмотрела мне в глаза, а я — в ее.
— Больше не буду, — сказала она.
— Ты же собиралась восстанавливать популяцию.
— Этого достаточно.
— Назови их Хэмнет и Джудит, Нет, лучше Гарри и Каресс.
— Ах ты, мерзкая грязная бесплодная свинья.
— Моя плодовитость никогда не подвергалась и не подвергнется испытанию. Меня это не волнует. Я — не Доменико.
— Убирайся вон.
— Я ведь тебе когда-то нравился, Ортенс. Ты мною восхищалась. Было время, когда я мог уверенно сказать, что ты меня обожаешь.
— Не смеши меня, — оскалилась она. — Убирайся, иначе я позову монахинь и они тебя выведут.
Я подумал, а не забрать ли мне огромный букет мимозы, который я ей принес и не подарить ли его первой попавшейся бедной старухе на рю де Миним. Но, в конце концов, Ортенс была моей сестрой.
Крестили близнецов у Мадлен, ближайшей церкви, ибо Ортенс с Доменико переселились на рю Тронше. Младенцев нарекли простыми именами Джон и Энн, которые легко переводились на французский и даже итальянский: Джованни скоро превратится в Джанни, что звучит почти как американский Джонни. В самом деле мальчика так и звали Джонни Кампанати, когда их семья переехала в Калифорнию. Бедные дети, один из них пострадает ужасно, другая будет страдать за него; но я не должен опережать события. Я должен, подобно Богу, изображать иллюзию свободы воли, позволяя их будущему в ту весну 1924 года казаться бархатно-чистым, как пустой лист бумаги, который автор очень скоро начнет марать своим пером.
1924 был удачным годом для Доменико. Он оседлал волну, созданную успехом “Рапсодии в стиле блюз” Джорджа Гершвина[278], впервые исполнявшейся в тот год, и получил заказ от пианиста Альбера Пупона, слышавшего его смехотворную фантазию в октябре предыдущего года, на сочинение джазового концерта для фортепиано с саксофоном, трубами и прочим вздором. Эту работу упомянул Владимир Янкелевич[279] в своей биографии Мориса Равеля[280], изданной в 1958 году; в ней он признавал, что она оказала на Равеля некоторое влияние, в результате которого он написал свой собственный джазовый концерт семь лет спустя. В тот год состоялась премьера оперы Равеля “Дитя и волшебство” (либретто Колетт Вилли[281], очень коварной и чувственной женщины), и поговаривали даже о том, чтобы ей предшествовала наша с Доменико опера “Бедные богачи”, но вместо этого пошла довольно банальная и ныне забытая вещь друга Равеля Дюкратерона под названием “Скрипка Энгра” (которая была, действительно, о скрипке Энгра, как будто выражение “положить все яйца в одну корзину” означает буквально это). Доменико не роптал, поскольку, как я уже говорил, считал, что он уже далеко ушел от той юношеской чепухи, хотя, как я заметил, использовал одну-две темы оттуда в своем джазовом концерте. Он и Ортенс с близнецами жили теперь в гораздо более просторной квартире, он купил на аукционе старый рояль “Бродвуд”, оставшийся от бедняги Эдуара Эке.
