Для меня это тоже был удачный год, хотя и окончился он ужасно (у меня внутри все трепещет при мысли о том, что придется и это описывать). В тот год состоялась Выставка Британской империи в Уэмбли. На ней председательствовал принц Уэльский (чья скульптура из новозеландского сливочного масла была одной из достопримечательностей выставки), а открыл ее его отец в день рождения Шекспира. Там были дворцы Искусств, Промышленности и Техники, последний — размером в шесть Трафальгарских площадей. Там имелись модели угольной шахты, сигаретной фабрики и типографии, были также павильоны, посвященные промышленным достижениям доминионов и колоний. Был там и кукольный домик королевы, с крошечными книжками в библиотеке, с крошечными бюстами заслуженных авторов; моего изображения там не было, не заслужил еще. Выставку приехали посмотреть другие короли и королевы и, кажется, в июне приехал номинальный глава Италии с супругой, так что в Риме его не было, когда там был зверски убит фашистскими бандитами Джакомо Маттеотти[282], великий прогрессист и заклятый враг настоящего нынешнего правителя Италии. Этот тупой и неприкрытый преступный акт мог бы стать концом Муссолини, но Британия наряду с другими державами очень боялась большевизма и проявила по отношению к нему дурацкую сердечность; позже в том же году Остин Чемберлен[283] посетил Вечный Город и восторгался гнусным режимом.
25 мая (в день свержения Георга II[284], короля греков, и провозглашения Греции республикой) в театре принца Уэльского в Лондоне состоялась премьера моей пьесы “Смута и крик”. Это была неискренняя вещица, но Джим Джойс отдал бы свой левый глаз (который, правда, тогда уже был ему ненадобен) за сопоставимый публичный успех. Она соответствовала преобладавшему тогда духу имперского энтузиазма, и многие ее увидели, но вы не найдете ее в трехтомной “Драматургии Туми”. В центре сюжета находился молодой и горячий анархист, единственный сын отставного колониального чиновника, страдавшего москитной лихорадкой; первый акт открывается его воплями осуждения британского имперского угнетения и крикливыми декларациями о необходимости провозглашения Всемирной Человеческой Республики. Его отец, сотрясаемый приступом лихорадки, что было очень удачно изображено на сцене, приказывает ему убираться из его дома в Суисс Коттедж, если он, действительно, так думает. Да-да, я уйду. Он хлопает дверью, дрожащий отец сожалеет о своем гневном порыве. Молодой горячий произносит речь на митинге, в которой громко кричит о свободе человека, после чего его избивают фашисты (их я срисовал с итальянских чернорубашечников, которых видел в европейских иллюстрированных газетах; ребята сэра Освальда Эрнальда Мосли[285] появятся лишь через семь лет). Его избитого, окровавленного и сломленного подбирает добрый доктор-индус, выхаживает его и мягко внушает ему мысли о достоинствах британского империализма, из которого уже нарождается международное содружество, которого он так жаждет. Он также влюбляется в темнокожую красавицу-квартеронку из Тринидада, которую удочерил доктор-индус, и объявляет, что хочет жениться на ней. Она и завершает пьесу речью о том, что время для смешения рас к сожалению еще не пришло несмотря на ее собственное происхождение, но когда-нибудь оно наступит. Когда-нибудь, говорит она, братство всех живущих под британским флагом станет более, чем благочестивым пожеланием (какое ханжество!). А пока приходится мириться с предрассудками непросвещенных и думать о том, какой тяжкий крест глупость и невежество взваливают на тех, кто подобно ей самой имел несчастье родиться от смешанного брака. Перевоспитанный молодой горячий кивает и кивает, слушая ее речь, и становится все более и более похож на своего старого мудрого мучимого москитной лихорадкой отца, он целует мудрую квартеронку в лоб, и тут медленно опускается занавес и начинаются аплодисменты. Сейчас кажется странным, что цветных персонажей играли загримированные белые актеры Фил Кембл (который все еще хотел сыграть Питта) и Розмэри Фэншоу.
Как изменились времена.
На премьере присутствовал Редьярд Киплинг со своей властной женой-американкой.
В конце концов, заглавие пьесы было строчкой из его “Отпустительной молитвы” и он имел право на пару бесплатных билетов и бесплатную выпивку в антракте в кабинете администратора. Жена его зорко следила за тем, сколько виски налил ему администратор Фергюсон. — Побольше вааады, — приказала она. — Нет, Редди, — сказала она, когда Фергюсон предложил повторить.
Неожиданно Киплинг запел арию из “Ациса и Галатеи” Генделя и Гэя “краснее вишни, слаще ягодки”.
— Понятно теперь, почему я беспокоюсь? — сурово произнесла миссис Киплинг, обращаясь к проему стены, находившемуся между мною и ее мужем.
