— Вы, молодой человек, никогда не поймете всего этого. Видна неискренность, — сказал Киплинг, обращаясь ко мне. Интонация у него была певучая, явно указывающая на валлийское происхождение; и не смейте думать, что он ее перенял у англоговорящих индийцев. Усы его поседели, но густые брови были еще черны. Он, наверное, загорал в Гастингсе и выглядел смуглее, чем следует англичанину. Он носил очки с невероятно толстыми стеклами, отчего глаза его казались огромными и свирепыми.
— Плохая пьеса, — заявил он, — по крайней мере, первый акт. Но это ведь вас не волнует. Я бы на нее не пошел, если бы мы не были в городе. Эта чертова татуировка! — неожиданно воскликнул он.
— Редди, спокойнее.
— Вас ведь там не было, Туми? — Нет. — Сделали мерзкую пантомиму по моему небольшому стихотворению “Ганга Дин” с раскрашенным жженой пробкой водоносом, отпаивающим раненых под огнем, которого затем убивают радостно вопящие туземцы. Он сперва сложился пополам, изображая умирающего, а затем отдал честь. Под восторженные крики индийцев. О, Боже мой. И музыка. Что это была за музыка, Керри?
— “Нимрод”, — ответил Фергюсон, читавший рецензии. — Элгара[286]. Сэра Эдварда. Из “Энигма вариаций”.
— О да, бедный Элгар.
— Бедный?! — возмутился Киплинг. — Он не заслуживает ни малейшего сочувствия. Он испоганил ваши большие пароходы. — Я не понял, о чем речь, и не скрыл этого.
— “Куда вы плывете, большие суда?” — разъяснила миссис Киплинг. — Музыка, которую он написал к этим словам.
— Мы сидели в королевской ложе, — обратился ко мне Киплинг, — с Джорджем, Мэри и юным Дэвидом, курившим сигарету за сигаретой. В одном углу ложи Элгар, в другом — я с женой, разделенные толпой надменных аристократов.
— Прекрати, Редди.
— И индусы в диадемах. Мы лишь обменивались пристыженными взглядами. Мы оба давно уже переросли этот безвкусный экспансионизм. Элгар и эти проклятые слова. Страна хапуг и шлюх.
— Редди, это не смешно.
— Выпью-ка я еще капельку.
— Звонок уже прозвенел, Редди. Нам пора возвращаться на места.
— А нужно ли? Должны ли мы? Вы хотите этого, Туми? Ну ладно, Элгар, — он неожиданно фыркнул. — Бросил занятия музыкой, сочтя их кривлянием, посвятил себя микроскопии и спорту. А мне что остается?
— Чувство вины, символизм и техника, — ответил я, а может быть, и нет. Ну уж сейчас говорю, во всяком случае.
— Неплохо, — ответил Киплинг. — Где тут туалет? Мочевой пузырь стал ни к черту.
— Проводите мистера Киплинга, — приказала мне миссис Киплинг.
Прозвенел второй звонок.
— Видел другого Туми, — сказал Киплинг, задыхаясь и спеша к своему месту. Мочеиспускание, казалось, изнурило его. — Он вам родственник?
— Мой брат.
Публике еще не приелось шоу “Ограбил всех товарищей”, хотя хаки заменили на гражданскую одежду и во втором акте вся труппа была одета в вечерние платья. Кроме того, в труппе появились настоящие женщины вместо трансвеститов с волосатыми ногами. Название напоминало о большевизме и было заменено в последней редакции на “Приятели, просто приятели”. Однако роль Томми Туми осталась военной. Он играл смешливого младшего офицера, читающего взводу лекции об империи. Иногда он кашлял и говорил “скверно, пора бросать”. Это стало крылатой фразой, которую повторяли вслед за ним миллионы курильщиков, когда в следующем году он стал давать радиоспектакли. Говорят, ее произнес даже принц Уэльский на британской выставке в Буэнос-Айресе, попробовав аргентинских сигарет. Эта крылатая фраза перестала быть смешной, когда всем стало ясно, что кашель Томми не искусственный и не является импровизацией. Чертовски горькая ирония судьбы, как я уже говорил выше. Но тогда, в 1924 году Томми был еще вполне здоров и только восходил к славе. Он был очень забавен в истории о Клайве в Индии и о Калькуттской “черной дыре”[287] (“Нет, Джонс 69-й, я говорю не о сортире второй роты”). Он был слишком хорош для этого шоу.
Мы с ним однажды вечером поужинали у Скотта, лучшего ресторатора Хэймаркета. Он пришел со своей подружкой, девушкой с иссиня черной челкой и густо подведенными глазами по имени Эстелла, подрабатывавшей игрой в эпизодических ролях, натурщицей, всем, что подвернется под руку. Она сразу же сказала, чего она хочет, едва мы сели за столик набитого публикой и прокуренного ресторана: вареных креветок, омара “Морнэ” и графин шабли. В те дни мы все курили всевозможные сигареты: “Голд Флэйк”, “Черный кот”, “Три замка” и прочие. Один Том не курил, только кашлял. Он выбрал жареного окуня, я — кулебяку с семгой. Эстелла была читающей девушкой. Она даже прочла одну или две из моих книг. Она была о них не слишком высокого мнения. Сентиментально, сказала она. Замысловато. Старомодно.
— Ладно, Стелл, хватит, — улыбнулся Том. — Не стоит кусать кормящую руку.
— Ах, это он угощает? Ну, я имела в виду по сравнению с Хаксли. “Шутовской хоровод” — это ведь замечательно, правда ведь, Томми, замечательно?
