— Я только газеты читаю. Колонку юмора, знаешь ли, — извиняющимся тоном сказал мне он. — И еще местные происшествия. Стараюсь делать свое шоу по горячим следам. Знаешь, ведь Клайва изваяли в индийском топленом масле, но недолго прожила эта статуя.
— “Молодой человек из Ист-Англии имел в чреслах ужасные ганглии”. Это из “Шутовского хоровода”. Замечательно.
— А что такое ганглии? — спросил Том.
— Это никуда не годится, — ответил я. — Другой рифмы нет. Всякий может начать лимерик…
— Вы ревнуете к его славе. — Она выпила шабли, оставив на краю бокала белый отпечаток недожеваной пищи. — Олдос великолепен.
— Вы с ним знакомы?
— Его всякий знает. Он — наш голос. Разочарование послевоенного поколения, знаете ли, замечательно.
— Длинный недотепа со стеклянными глазами, волочащийся за Нэнси Кунард. Великолепен, да уж.
— Господи, — не слушая, выпалила она, — вот так встреча.
Молодой человек с очень горделивой осанкой и подстриженной золотистой бородкой, а за ним девушка, более вульгарная копия Эстеллы, нарумяненная, неуверенно шатавшаяся на длинных как ходули каблуках, громко смеясь, вошли в ресторан.
— Это Хэзлтайн, — сказала Эстелла, — или его альтер эго Питер Уорлок. Он фигурирует в двух книгах: во “Влюбленных женщинах” и в в этой книжке Олдоса…
Похоже, Хэзлтайн пришел с большой компанией. Он стал хлопать в ладоши, требуя столика. Ресторан, как я уже говорил, был полон. Он шутливо напел финал первой симфонии Брамса. Ее давали на концерте Генри Вуда в Куинс-Холл. Глаза всех были устремлены на него, он сиял. В его компании находился, кажется, и Вэл Ригли, мой бывший любовник. Увидев его, я чуть не подавился рыбной косточкой. Что значит семь лет прошло. Он превратился в типичного женоподобного педика с выкрашенными хной волосами и изысканно капризными жестами. К моему ужасу Эстелла стала ему оживленно махать, треща черепаховыми браслетами. — Вэл, Вэл, Вэл, у нас есть место!
— О нет, только не это, — пробормотали мы с Томом в один голос, а она принялась с горячностью объяснять мне:
— Совершенно великолепный поэт. Если вы его не знаете, вам следует его прочесть. Сегодня давали его новую вещь. Пожалуйста, поздравьте его.
— Какую вещь? — нахмурился я. И тут подвалил Вэл, уже слегка пьяный, с блуждающими глазами, но узнал меня сразу и насмешливо поклонился дорогому мэтру.
Она на одном дыхании выпалила:
— Не смогла прийти Вэл как прошло уверенна что прекрасно.
— Слов не было слышно, — ответил Вэл. — Они были лишь инструментом для шумовых эффектов. Ну, старик, — обратился он ко мне, — сожалею, что не могу присоединиться к вам. А ты выглядишь прекрасно, цветешь как розан.
Он ужасно шепелявил и брызгал слюной. — Мое место рядом с Бернардом, — произнес он так, что имя прозвучало смешно.
— Что это, что все это означает?
— Бернард ван Дирен, вон там, видишь? Ну тот невзрачный субъект с серым лицом в потертом бархате. “Аморетто два”, так это называется. Слова мои, а скрежет, гудение и грохот утюгов и крышек от мусорных ящиков, это все его, дорогой мой. Час его триумфа, только полюбуйся на эту великолепную деланную скромность. Заходи, поболтаем, старик.
— Куда?
Эстелла нахмурилась, поняв, что мы с Вэлом знакомы, и, подняв палец, подозвала древнего официанта, развозившего на тележке десерты. Пальцем же она указала на желаемый ею десерт, а пальцем другой руки стала завивать черный локон. Официант пробормотал что-то нелестное по поводу разноцветных десертов на тележке и подал ей тарелку с карамельным кремом, бисквитом со взбитыми сливками и шоколадным муссом с шантильи, нагроможденным поверх сахарных ягодиц меренги.
— О я буду у “Нептуна” завтра вечером. На самом деле, почти каждый вечер. Это своего рода клуб. На Дин-стрит. Допоздна.
Своего рода клуб. Воображаю, какого рода.
— Хорошо, что допоздна. Завтра вечером я должен получить гонорар. У Кларенса, знаешь ли. — Вэл вгонял меня в краску. Я говорил, подчеркнуто артикулируя, что выглядело смешно.
— Преуспеваем, верно? А помнишь Бэронз Корт и рагу из тушенки? Такой же серой, как дорогой Бернард, что зовет меня, и такой же как он несъедобной. А, вижу, они, наконец, нашли мне место. Придется идти и слушать упреки.
Хэзлтайн, или Уорлок выкрикивал что-то непристойное о приставании.
Вэл жеманной походкой пошел в его сторону, жестами изображая сожаление, гримасничая. Потом оглянулся, посмотрел на Эстеллу и сморщил нос.
— Я ведь с вами незнаком, не так ли? Нет, незнаком. — И пошел прочь, жеманно виляя бедрами. Бедная глупая девушка густо покраснела над своим десертом.
— Прекрасный поэт, а? — жестко спросил я. — Я его сам и открыл. Какая-то чушь про дрозда в Илинге.
Не пойду я. Хотя нет, схожу. Любопытно. Хотелось мне посмотреть на тот мир, в котором я оказался бы, если б не выбрал изгнание. Хотелось мне и подразнить Вэла, из-за измены которого я когда-то плакал.
— Ты все еще пишешь ему, я имею в виду, отцу? Я давно уже не пишу, да и Ортенс тоже. Ну, правда, я сообщил ему, что он теперь дважды дедушка, но Ортенс даже этого не сделала. Ответа не было.
