— Tuan datang, — сказал он, услышав шум “форда” раньше меня. Филиппу он подал слабый бренди с имбирным элем, и мы сидели, наслаждаясь истомой раннего тропического вечера.
— Наверное, вам одиноко тут? — спросил я.
— Больных полно, нет времени испытывать одиночество, да и местные плантаторы вполне приличные люди, иногда выпьешь с ними, иногда поешь с ними карри; вот жены, правда, у них несносные, кажется, Киплинг сказал, что империя развалится из-за жен сахибов.
— Звучит так, будто сказано каким-то чужаком, американцем, например. Как долго вы здесь находитесь и почему?
— Заканчиваю свой четвертый срок. После рождества мне положен отпуск. Почему? Сам не знаю, ей-богу. Тяга на восток. Жажда приключений. — Он произнес это с иронией. — Я когда-то прочел Конрада. “Юность”. Там это есть.
— Конрад умер, вам это известно?
— Нет, не знал, к нам ведь новости доходят с двухмесячной задержкой. Умер, значит? У меня когда-то была мечта спасти жизнь великому человеку. Но я спас только незначительных людишек, да и то немногих. Я так понимаю, что вы теперь собираетесь писать о востоке. А потом какой-нибудь студент-медик прочтет ваши книги и в жажде приключений побежит на интервью на Грейт Смит-стрит. Серьезную ответственность на себя берете.
— Значит, на Конрада это не похоже?
— Конрад ничего не рассказал о глистах, малярии и фрамбезии.
— Кто такие фрамбезии?
— Не такие, а такое. Завтра увидите. У меня их целое отделение. Все эти рассказы про тропический рай есть полная чушь. Бациллы и спирохеты обожают жару и влажность. Зловредные москиты, укусы змей. Малайцы — безумцы, со змеиными укусами к врачу не обращаются из-за суеверия, умирают с улыбкой на устах, по их поверьям укус змеи приносит счастье. Сразу попадешь в рай, к шербету и гуриям на веки вечные. А еще есть амок и латах, а еще есть такая особенная болезнь у китайцев под названием шук йонг, которая у бугисов[311] называется коро. Рай, как же. И мы перед ними совершенно бессильны, невозможно проникнуть в их сознание. Восточное сознание совершенно недоступно пониманию западного человека, говорят, что лишь Карл Маркс смог докопаться до него, ибо он добрался до самых глубоких инстинктов: больше риса и смерть хозяевам. Не знаю, я уже ничего понять не могу.
— А что это за штуки — мах йонг и прочее?
— Шук, а не мах. Больному кажется, что его пенис сморщивается и втягивается в живот. Это его пугает. Он его привязывает к ноге ниткой или даже прикалывает булавкой или ли тенг хоком, таким особым ножом с двумя лезвиями, которым пользуются ювелиры. Вы в жизни о чем-нибудь подобном слыхали? А потом он умирает от беспокойства. И ничего нельзя сделать. Это все на почве секса, но Фрейд тут не поможет. Амок означает буйное помешательство. Начинается оно с обиды, которую помешанный долго пережевывает, накручивая себя все больше и больше. А потом он стремится убить обидчика и всякого, кто подвернется под руку, чем больше, тем лучше. А затем, если ему повезет, его самого убивают. Латах — это беспредельная внушаемость. Больной может имитировать все, что угодно. Одна пожилая дама из Тайпина, услышав звонок велосипеда, стала изображать ногами движения велосипедиста, и остановить ее было невозможно, она умерла от изнурения. Скажите такому больному, что матрас это его жена, и он станет совокупляться с ним, пытаясь его обрюхатить. У Конрада ничего об этом нет.
— Это — три болезни современной литературы, — ответил я. — Д. Г. Лоуренс — эта штука с пенисом, латах — это Джеймс Джойс, амок — этот молодой тип, Хемингуэй. Трах-тарарах, мордобитие, а на самом деле, тяга к смерти.
— Никогда их не читал. Вы мне должны посоветовать, что стоит читать. Книги можно заказать в Сингапуре, некоторые так и делают. Слушайте, нам пора собираться. Принять душ, переодеться.
Он был все еще в рабочих шортах. — А вы смотритесь прямо щеголем, ей-богу. Красивый галстук. Я мигом.
Мы выехали при полной луне, которая здесь куда огромней, чем в северных краях, и направились к бунгало Махалингама, находившемуся на Тайпинской дороге; найти его было легко, ибо оно находилось неподалеку от водокачки. Было тепло и сыро, влажная рубашка липла к мокрой спине.
— Как вы себя чувствуете? — спросил Филипп.
Я ответил, что нормально.
