Махалингам на вид был лет сорока пяти. В честь визита белых людей он вырядился как-будто на теннисный матч, повязал полосатый галстук похожий на мой. Костюм оттенял его черноту еще больше. Кожа его казалась темно-фиолетовой с золотистыми тенями под глазами. При самой глубокой черноте черный цвет начинает отливать разными оттенками. Телосложением он был похож на Карло Кампанати, но пузо у него было еще больше. Ноги его были босы и он все время что-то хватал с пола пальцами ног: крошки, клубочки пыли, или аккуратно давил ими случайных насекомых. Черты его полного лица были неразличимы из-за темноты кожи, если не считать казалось бы лишенных радужки глаз и полного рта прекрасных зубов, которые он с удовольствием демонстрировал, четко артикулируя по-тамильски и по-английски. Когда на него падал свет настольной лампы или он поворачивался в профиль, становились видны его совершенно арийские черты лица, хотя ноздри были широкими, а углы рта почти достигали ушей. От него сильно, но как ни странно, приятно пахло потом, когда он подал мне стакан неразбавленного виски со льдом. В отличие от Филиппа, у которого был лишь ящик для льда, у него имелся холодильник, стоявший, точно бедный родственник, в гостиной; дверца его была вся оклеена семейными фотографиями, он жужжал и захлебывался, как старец, хотя и был новешенький.
— Вы этого хотели, мистер Туми, так, кажется, вас зовут, вы этого хотели или хотите еще много шуму из ничего?
— Не найдется ли у вас немного содовой…
Я понял, что сказал что-то ужасное. Махалингам замахал на мальчишку руками, тот съежился и захныкал. Затем он с яростными криками выставил его за дверь на улицу. Затем швырнул вслед ему, судя по звону, горсть монет. Тут же, как мне показалось, послышался звук заводимой машины, которая затем отъехала с совершенно невообразимой скоростью. Филипп нахмурился.
— У вас тоже есть сыновья, мистер Туми, или вы живете в блаженном одиночестве? — Он мне не дал времени ответить.
Значит, вы написали книгу, ну что ж, здесь у вас найдется многое, что можно описать в этом гнездилище порока, нетерпимости и невежества, а также суеверия. Доктор подтвердит правоту моих слов.
— О, перестаньте, — заметил Филипп. — Люди всюду почти одинаковы. В том числе, и в Индии, — осторожно добавил он.
— Да, и в Индии, потому я и уехал оттуда. Чего вы ищете в этой жизни, мистер Туми?
Очень смелый вопрос.
— Удовольствия. Пытаюсь запечатлеть в словах различные феномены человеческого общества.
— Очень любопытно. Вы полагаете, что их можно запечатлеть словами?
— Можно, необходимо лишь найти верные слова.
— Верите ли вы в жизнь после смерти, мистер Туми, или подобно вашему соотечественнику принцу Гамлету сомневаетесь в ней, ибо оттуда никто не возвращался?
— Я — не датчанин, — ответил я, — но поскольку Гамлет — датчанин лишь номинально, я это признаю, хотя это и не имеет значения. О, я был воспитан в вере в загробную жизнь, но теперь я уже не вполне верю.
— Вы полагаете, что личности умерших не переживают смерти телесной оболочки и не могут быть возвращены в этот мир живых с помощью явного колдовства?
При этих словах раздался визг тормозов внезапно подъехавшей машины, а вслед за ним затихающий звук выключенного двигателя.
— Не может быть, — сказал Филипп.
Но тут же появился мальчик в дхоти с шестью бутылками содовой, которые он держал в руках и подмышками. Махалингам грубо выхватил у него одну из бутылок, откупорил ее о спинку стула, затем с презрительным видом плеснул содовой в мой стакан, как будто помочился туда, и снова заорал на сына, когда пузырящаяся жидкость перелилась через край. Я почувствовал, что пора убираться отсюда. Можно симулировать сердечный приступ, но тогда страшная вина за это обрушится на голову сына Махалингама. Этот сын снова впустил в комнату на пять секунд гомон женских голосов, а затем оказался у обеденного стола с миской шафранного риса; вид у него был мучительный, умоляющий, он жалко усмехался в страхе, что на него обрушатся новые кары в случае, если рис остыл.
— Мы продолжим нашу интересную беседу за столом, — сказал Махалингам.
Всегда легче есть, когда знаешь названия блюд, а еще лучше знать из чего они приготовлены. В трапезе же Махалингама не было никакой системы, доступной пониманию западного сознания. Начиная с закуски, выглядевшей как пирожки с мясом в темном соусе, но оказавшейся, к моему огорчению, приторно сладкими пирожными в меду. Банкет западного типа, как мне кажется, повторяет историю земли: от первичного бульона к морским гадам, затем к земным тварям и летающей дичи, а в конце — к произведениям человеческой культуры: сыру и искусной выпечке. Ужин у Махалингама был полон грубых сюрпризов. К счастью, он не называл имена блюд, а мог бы говорить примерно такое: “Этот карри, что вы сейчас вкушаете, мистер Туми, вы, наверное, думаете, что это приготовлено из летучих мышей, ага, а не из сверчков; и вы почти угадали, из сверчков мы уже ели, а это из летучих лисиц, тщательно приготовленных, чтобы сохранить живущих в их теле питательных паразитов.”
