Когда мы с Филиппом съели по ложке цветного риса, несчастный мальчишка уже был тут как тут с добавкой, дабы пытка наша продолжалась бесконечно. Мы буквально исходили потом, и хотя потерю жидкости можно было восполнить разбавленным медовым бренди, потерю соли восполнить было нечем, ибо все блюда были без соли и на столе солонки тоже не было.
— Смерти в смысле полного исчезновения нет, — заявил Махалингам. — Разве мы не едим мертвых? Они становятся частью нас самих и таким образом продолжают жить. Души умерших переселяются в другие жизненные формы, и моя бедная мать, умершая в Мадрасе от третичной лихорадки, возможно, живет в этом летающем жуке или давно съедена своим сыном в виде говядины, баранины или свинины.
— Вы принимаете идею переселения душ, — заметил я, — но вы не исповедуете индуизм или какую-либо еще, э-э, известную религию? — Избыток медового бренди начинал сказываться.
— Я есмь тот, кто я есмь, мистер Туми, — ответил, подобно Богу, он. — Я тщательно изучал разные таинства. Я заимствую из всех религий то, что нахожу нужным, но я вам скажу, что в основе всякой религии лежит тайна по природе своей недоступная пониманию обычных людей. Есть святая святых, которую даже люди исключительного ума могут постигнуть только путем длительного поиска, занимающего всю жизнь. Можете называть мою веру личной и электрической.
— Вы, наверное, хотели сказать — эклектической?
— Я хотел сказать то, что сказал, — громким голосом ответил он. — Если вы — англичанин, это не значит, что вы монопольно владеете языком.
— Я приношу вам свои извинения. Я сперва не понял. Но теперь мне понятно. Я думал, что вы хотели сказать “эклектической”, от греческого слова “eklegein”, означающего “выбирать, отбирать”. Что вы выбираете из восточных или, возможно, даже всех мировых религий, те элементы, которые вам более всего по вкусу. Я приношу вам искренние извинения.
— Ваши извинения приняты, — великодушно объявил он. — То, что вы говорите, является вполне приемлемым описанием моей системы верований. Ваша мать жива, мистер Туми? — спросил он с некоторой угрозой в голосе.
Я был рад сообщить ему о том, что моя мать умерла также, как и его собственная, иначе он мог бы запричитать о несправедливости белых.
— От гриппа. Была ужасная эпидемия в конце войны, как вам известно.
— У меня отец и сестра от него умерли, — сказал Филипп, — в одну неделю.
— Ужасны, ужасны, — ответил Махалингам, улыбаясь, — эти последствия вмешательства людей в естественный природный процесс и нарушения хрупкого равновесия вселенной. А теперь, мистер Туми, обратите внимание на картину, что висит на стене у меня над головой, она там?
Картину эту я заметил еще раньше. Она была обрамлена и написана яркими красками под цвет блюд на столе, а изображены на ней были разного рода наказания темнокожих грешников, которые совершали над ними многорукие существа со слоновьими и тигриными головами в красных подштанниках, наверное, божества индусского пантеона. Грешники тоже были в красных подштанниках и, казалось, не роптали, когда их распиливали надвое, отстригали им головы ножницами и забивали кол в горло. Это было похоже на комикс из американской воскресной газеты, только еще намного грубее. Казалось, что эта картинка не несет какого-либо религиозного смысла в интерьере дома Махалингама, просто дешевая картинка, купленная за пару грошей и повешенная на стену лишь потому, что жалко было выбросить: уж больно краски хороши.
— Да, и что? — спросил я, переводя взгляд на скалящиеся зубы Махалингама, чье лицо на долю секунды показалось мне скорбящим лицом моей матери, а затем снова стало самим собой. Мне это очень не понравилось. Я поглядел на часы.
— Вы думаете о том, мистер Туми, что хорошо было бы вернуться в приятное общество джентльменов-европейцев, что вы провели уже достаточно времени в доме людей чуждой расы и чуждых вам обычаев.
— Вовсе нет, — виновато ответил я. — Доктор Шоукросс велел мне пораньше лечь спать. Я неважно чувствовал себя.
— Упал в обморок сегодня днем, — подтвердил Филипп. — Сердечный приступ. Завтра проведем тщательное обследование. Возможно, конечно, что это вследствие жары и непривычки. Я его пытался отговорить от вечернего визита к вам, но он очень настаивал. Ведь так, Кен?
— Мне уже доводилось, — осторожно заметил я, — испытать чудесное гостеприимство одного джентльмена из южной Индии. Поэтому я и хотел прийти к вам. Я рад, что пришел. Я полагаю, это был живительный вечер для всех нас.
Слово “живительный”, смутно напомнив о живости природы, отдалось в моих кишках.
— Если позволите, — сказал я, вставая, — нельзя ли воспользоваться вашим, э-э…
Махалингам снова обрушился на своего сына, но будучи от него в отдалении лишь жестами изобразил побои, а мальчишка все кланялся и кланялся, пытаясь дать мне понять, что проводит меня, чтобы я следовал за ним, пожалуйста, сэр. Я последовал за ним из комнаты в темный коридор. Он толкнул дверь, кланяясь и показывая мне турецкий туалет, ужасную дыру.
— Как тебя зовут? — спросил я. — Siapa nama?
