Он лишь молча кланялся, жестами зазывая меня в сортир, пока он еще есть, а то отец может сделать так, что он вдруг исчезнет, а вину взвалит на него. Я присел на корточки, а он готов был стоять и смотреть, но я замахал на него руками. Он закрыл дверь, но звука удаляющихся шагов я не услышал. Электричества в сортире не было, только свет большого фонаря с водокачки да луна светили в окошко под самым потолком. Из моей задницы текло литрами, затем я нашарил рулон коричневой казенной туалетной бумаги. Из картонного цилиндра в центре рулона выпало что-то похожее на свечной огарок без фитиля. Я пощупал, и это был, действительно, воск, но покрытый волосами. Кажется, что-то такое было в книге Откровения? Я выронил огарок, будто он жег мне руки. И луна стала как власяница, и пламя свечи не светило более? Чепуха.
— Ну что же, — улыбнулся у дверей Махалингам, — с нетерпением жду ответного гостеприимства, — имея в виду, что он уже напросился к нам в гости.
Разные расы и народы должны смешиваться друг с другом и учиться друг у друга. Это тоже является частью моей эксцентричной религии.
Он снова без всякого повода обрушился на своего сына, который все улыбался и кланялся, кланялся.
— Это было довольно ужасно, — заметил Филипп, когда мы отъехали на значительное расстояние. — Протухший бараний жир. Всякая всячина приготовленная грязными руками. Где же, черт побери, он раздобыл содовую? Где-то купил, но где именно? Тут в радиусе семи миль нет ни одной лавки. Вылетел и вернулся, как адская летучая мышь. Не могу вспомнить слово, но этот мальчишка напоминает мне нечто, этот выкопанный из земли труп в Вест-Индии, который работает на плантации, как же он называется…
— Зомби. В Конго называют их зумби, у Конрада, кажется, есть об этом. — Про то, как Махалингам на секунду представился мне моей матерью, я не сказал. — У вас с этой семьей были какие-то дела по части медицины?
— Нет, но еще будут. Он получит за все сполна, так сказать. С процентами. За то дерьмо, которым он нас накормил.
— Ну, виски было нормальным. И содовая.
— Поглядите-ка, — он притормозил. На прогалине среди кустарника у подножия Букит Чандан две старухи-малайки в саронгах, завязанных узлами в подмышках, устанавливали свечи на глиняных черепках. Одна из них чиркнула спичкой, зажигая свечу. Пламя свечей светило ровно, без дрожи. Было совершенно тихо, ни ветерка. Другая женщина благоговейным жестом возложила на холмик земли гроздь бананов.
— Это keramat, святилище, — сказал Филипп. — Брат и сестра пропали в этих местах около двух лет тому назад. Убежали из дому или были проданы в рабство за долги, ужасное это дело, отец не может уплатить долг, а дети должны работать на кредитора. Местные верят, что они вознеслись на небеса подобно самому пророку. Но они приходят обратно за бананами и слушают молитвы, так, наверное. На самом деле, бананы достаются мартышкам, но об этом никто никогда не думает. Тут кругом одни суеверия.
— Колониализм. Насаждение царства разума силой, — неуверенно ответил я. Разумеется, они правы в своем суеверии. — Но кто насадит его среди самих колонизаторов?
— Я до сих пор чувствую вкус этого меда, протухшего жира и нарезанного бычьего члена. Домой, скорее домой, — он прибавил скорости, стремясь в это убежище здоровья и разума. — Домой.
Рассвело, и полуобнаженный Юсуф принес мне в постель чаю и маленькую гроздь pisang mas, малюсеньких золотых бананов, похожую на перчатку для игры в крикет; он поднял руки, обнаружив безволосые подмышки, и свернул сетку от москитов, улыбнулся мне, сказав: “Selamat pagi, tuan”[313]. Тропический день, словно аллегория жизни, начинается с прохлады и чистоты и райской красоты, которые затем слишком быстро сменяются потом и грязью так, что хочется все время переодеваться в чистое. Очень недолго длилось мое невинное любование восходом солнца над прекрасной утопающей в зелени землей, пока я пил чай с гренками на веранде. Вскоре с неистовством берлиозова оркестра ударили жара и влажность благословенные для вредоносных спор и началась лихорадка тщетных колониальных трудов по превращению диких джунглей в культурный сад, и так вплоть до вечернего выздоровления. Мы с Филиппом были в больнице, rumat sakit (дом больных) к восьми часам утра, а жара была уже полуденная. Он выслушал меня стетоскопом, пощупал пульс, измерил давление. Затем задумался.
— Тахикардия, — промолвил он наконец.
— Да, мне уже раньше это говорили. Чрезмерная активность щитовидной железы или что-то в этом роде. Но это ведь не объясняет причину моего обморока, правда?
— Не думаю, что это что-то серьезное. Придется вам с этим смириться. Как и с тем, что вы — писатель. Вполне возможно, что эти две вещи взаимосвязаны. Вам не следует пить, курить и заниматься любовью, но вы ведь все равно будете. Это не смертельно. Если будете по возможности избегать волнений, доживете, скорее всего, до глубокой старости.
— Прекрасно, — безразлично заметил я.
— А теперь мы полюбуемся на фрамбезию. Вам следует надеть белый халат. Как приезжему доктору.
