— Моего двоюродного брата, — сказал доктор Лим, — тоже зовут Кен, хотя он предпочитает полное имя Кеннет. Меня зовут Джон, скверное имя дали мне родители, потому что все китайцы для белых людей джоны, это своего рода оскорбительное прозвище. Мы только что приняли больную с менингитом, — сказал он, обращаясь к Филиппу. — Девочка-малайка.
— О господи, значит вся семья заражена, черт побери. Они же все живут в одной крошечной хижине. Да, мне пора. Что вы хотите еще увидеть, Кен? Или уже насмотрелись?
— Если удасться найти рикшу, я пожалуй, вернусь домой.
— Домой? — удивленно спросил он. — Ах, вы имели в виду комнату. Польщен, что вы мое скромное убежище считаете домом. Я могу отправить вас машиной “скорой помощи”, только Юсуфа это безумно напугает. Тут полно рикш, если вы и в самом деле не против того, чтобы воспользоваться столь убогим транспортом.
Итак, пара темных мускулистых малайских ног доставила меня за пятьдесят центов в дом на Букит Чандан. Служанка Мас подметала веником мою спальню. Она была смешанного происхождения, милая девушка ростом не более метра и сорока пяти сантиметров, наверное, очень гордившаяся золотым передним зубом.
— Скоро вернулись, — сказала она по-английски. — Мне убраться надо.
— Как вы хорошо говорите по-английски.
— Выучилась помаленьку. В Малайе много языков.
Как же скверно я писал до сих пор. Через два часа я вынул из пишущей машинки исписанный лист, прочел его с омерзением, затем представил себе бесчисленные скверно написанные страницы всей мировой литературы со времен сожжения Александрийской библиотеки, все скверные и бесполезные книги, загромождающие книжные полки всего мира, больные книги, книги, пораженные фрамбезией и гнойными язвами половых органов, созданные только ради шума и заманки, описывающие неправдоподобную реальность, полные лжи. Куда лучше и проще просто сидеть тут в прохладе под потолочным вентилятором в чисто прибранной комнате с раскрытыми окнами, за которыми солнце, зелень и птицы, что не поют, зная, что скоро вернется Филипп к второму завтраку и что дом есть прекраснейшее слово на всем свете и нет в этом слове никакого подвоха и расплаты за самоуверенность, что оно не поддается анализу, что оно столь же незыблемо, как запах английского цветка.
— Tuan mahu minum? — Юсуф в спортивной рубашке и саронге стоял рядом.
— Minta stengah, Yusof. — Minta значит — буду крайне признателен, будьте столь любезны, нижайше прошу не отказать в удовольствии. И затем: принято с любовью. Холодный виски с водой и сигарета. Написанная страница была вполне сносной, читатели всего мира большего и не требовали. Им бы не пришлась по душе точность языка: морт означает сигнал охотничьего рога, объявляющий о том, что олень убит; мортмейн означает пожизненную собственность на недвижимость; морфолаксис, морфоз, морула и стул Морриса. В комнату вошел китаец, и этого достаточно, раскосые глаза, желтая кожа. Никого не интересует конкретный китаец с гангозой или ногами Мадуры. Мы не хотим пугать наших ближних точностью. Мы не хотим изгнать их из их дома.
— Тяжкое утро? — Мы сидели за обеденным столом под тихо вертевшимся вентилятором. Консервированный томатный суп, холодная местная курятина, картофельный салат, нарезанная папайя на десерт. Пиво, горький кофе.
— Да как всегда. У малайского ребенка с менингитом выступила сыпь, а местный bomoh или pawang, знахарь то есть, сказал, что это тело пишет тайными знаками, красными точками, что не о чем беспокоиться. Через неделю она умрет. Сперва ослепнет, оглохнет, затем умрет. Не важно. Мать на шестом месяце беременности, возможно, в следующий раз родится мальчик. Хвала Аллаху.
— Вам не по нраву Бог, верно?
— Я этим именем называю другого негодяя. Он не пал, нет, он вознесся. Все наше богословие поставлено с ног на голову. Съешьте еще папайи. Хотя не столь уж она и вкусная.
— Да нет, очень даже вкусная. А можно к ней немного шерри?
— Конечно. — Он достал из шкафа бутылку “Амонтильядо” и рассмеялся. — Мой предшественник О'Тул имел повара-китайца. Был этот повар горьким пьяницей, пил главным образом бренди, О'Тулу приходилось держать спиртное под замком. Только бутылку шерри он держал в ящике со льдом. И вскоре заметил, что содержимое бутылки с каждым днем понемногу уменьшается, и решил он повара проучить и стал писать в бутылку каждый день понемногу, чтобы восполнить убыток. Но содержимое бутылки продолжало уменьшаться и, наконец, он вызвал повара и обвинил его в том, что тот прикладывается к бутылке. Повар стал отпираться, говорить, что шерри он не пьет, слишком слабый для него напиток, совсем не то, что добрый старый бренди. Ну, куда же оно тогда девается, спросил О'Тул. А я его в суп добавляю понемногу каждый день, ответил повар.
Прежде, чем я успел изобразить веселый смех, он спросил:
Как вы полагаете, следует ли нам пригласить Махалингама на ужин?
Я был тронут. Он уже говорил “нам”.
— Есть у меня ощущение, что вам не следует пускать Махалингама за свой порог. Почему бы не пригласить его в китайский ресторан или куда-то еще?
