— Не-ет, это совсем другое дело. Это будет расценено как уклонение от ответного гостеприимства. Придется его пригласить, но не сейчас. Немного погодя. Вся жизнь есть сплошное откладывание на потом. Хотя нет, не совсем так. У меня сегодня на вторую половину дня назначена операция. Аппендэктомия. Может быть, хотите посмотреть? Все будет выглядеть очень примитивно. Старина Джон Лим с хлороформом и марлей, а я с ножами и вилками и с иголкой и ниткой.
— Спасибо, но я думаю, мне лучше остаться писать. Хорошо тут пишется. Думаю, вам нелегко будет избавиться от моего присутствия.
— Живите сколько хотите. Хорошо, когда приходишь домой к кому-то.
— И хорошо, когда есть кто-то, кто приходит домой. Ну, “кто-то” — неподходящее местоимение, верно?
— Нет, неподходящее. Что хотите делать сегодня вечером? Ко мне после ужина должен прийти мой munshi; он навещает меня каждые две недели, строго по расписанию, правительство платит. Но это только на час. А потом можем сходить в кино.
— Кто такой munshi?
— То же самое, что гуру, учитель. Сайед Осман дал мне задание перевести “Хикайат Абдулла”. На английский, а потом обратно с английского на малайский, а затем мы сравниваем с оригиналом. Это экзамен. Он обязателен, и в случае провала могут дисквалифицировать. Заморозить жалование. Я, честно говоря, жульничаю со стариной “Хикайатом”. Эта вещь переведена целиком в “Исследовательском журнале Юго-Восточной Азии”. Мне остается лишь найти нужный номер в клубной библиотеке. А затем, когда дело сделано, вернуть журнал на место. Хотя конца этому не видно.
— О чем эта вещь? — При упоминании о неизвестной мне доселе книге на незнакомом языке я навострил уши, с некоторым сожалением почувствовав себя книжным червем. Неважно даже, что за книга, роман, пьеса — все съем.
— Это — автобиография munshi, учившего сэра Стэмфорда Раффлза[314]. Он написал историю своей жизни, но большая часть книги посвящена Раффлзу. Белый строитель империи показан глазами туземца.
Явно материал для романа. Знакомое чувство вспыхнуло во мне.
— Он обожал старину Раффлза, и было за что. Он построил Сингапур своими руками.
— Могу я посмотреть ее? Перевод, разумеется.
— Конечно.
В тот вечер лежа на кровати под вентилятором, я читал краткую автобиографию. Роман о Раффлзе, служащем Ост-Индской компании, вырвавшем Яву из рук Франции во время наполеоновских войн, правившем ею как добрый ангел, затем захватившем Суматру, затем договорившемся о покупке болотистой земли под названием Сингапур. И какова же была награда за все это? Ничего, кроме лихорадки, кораблекрушения и преждевременной гибели. И лишь рассказ о его жизни, написанный этим ипохондриком мусульманином Абдуллой. Я уже видел мой роман размером примерно в сто тысяч слов написанным, напечатанным, переплетенным, выставленным в витринах книжных магазинов, видел восторженные отзывы о нем и исполненную зависти критику. “Король львиного города”, автор Кеннет М. Туми. Или нет, лучше “Господин восточных морей”. Я уже держал эту книгу в руках в моем воображении, перелистывал ее, зачитывал вслух:
“Сильно лихорадило сегодня к вечеру. Пламя свечей трепетало от дуновения первых порывов муссона. Рука его дрожала, когда он посыпал песком последнюю страницу отчета, отправляемого ОИК в Лондоне. Ящерица с писком взобралась вверх по стене.”
Боже мой, какое вдохновение тогда на меня нашло. И, конечно, я помимо прочего, ясно понял, что написание романа о старой Малайе вынудит меня остаться тут и никуда не уезжать. Разве лишь на экскурсии в музеи где-нибудь в Пинанге и Малакке, но писать только тут, в этой простой комнате, tuan mahu minum, редкий случай сегодня утром в rumah sakit, дома. Рассказы можно писать где угодно, а для романа нужна база. Нет, “Огни восточных небес”. Нет, “Строитель острова”.
“Я, чье имя Абдулла, по ремеслу мунши, то есть, учитель языка, сижу с пером в руке и вспоминаю. Чернила сохнут на кончике моего пера, но слезы вновь увлажняют его. Я вспоминаю моего старого господина, оранг патеха, то есть белого человека с далекого холодного острова, того, кто был мне отцом и матерью и кто оставил меня в одиночестве, которое лишь память способна усладить.”
Ей-богу, напишу его. По утрам роман, вечером — рассказы. Буду платить половину месячной платы за жилье и стол. “Город льва”, вот окончательное название. Я уже видел иллюстрацию на суперобложке: миловидный усталый человек в костюме времен регентства склонился над планом города вместе с помощником-китайцем, а на заднем плане китайские кули расчищают мангровые заросли. Ей-богу, готовая книга, осталось лишь написать ее. Я решил, что можно вздремнуть, пока Филипп не вернулся к чаю.
— Дело в том, — сказал окружной начальник, — что ходят разные слухи.
Он стоял в углу у стола с журналами, отодвинутом к стене, чтобы освободить место для танцующих. Потолочный вентилятор над ним был включен на полную мощность и ветер от него листал страницы старого номера “Тэтлера”[315]. Граммофон играл вальс:
